– А этот проклятый день, когда ты сказала о свадьбе… – добавил он глухо. – Я даже выразить не могу, как мне было больно. Как будто внутри меня все изрешетили. Как будто сердце вынули и искромсали на куски…
– А мне тогда все казалось иначе, – сказала я, качая головой. – Я знала, что ты застенчив, что ты иногда заталкиваешь свои желания вглубь из-за страха, чувства долга или еще какой ерунды, но вот ты стоишь передо мной там, в Усово, и бровью не ведешь, пока я рассказываю о женихе… И как-то само собой в голову взбрело: раз ты спокоен как удав, значит, не воспринимаешь меня всерьез.
– Ты правда так подумала? – пришел он в замешательство. – Нет, просто я предвидел подобный исход событий. Я чуял конкурента.
– Что? – опешила я.
Он кисло усмехнулся:
– А что тебя удивляет? Я был гол как сокол, а ты приходилась дочкой прокурору. У нас, конечно, могло быть будущее, но тебе исполнилось восемнадцать лет, у тебя все еще было впереди. Ты вилась в окружении влиятельного отца, знакомилась с разными людьми. Когда-нибудь ты бы встретила другого мужчину. Взрослее, состоятельнее, умнее и так далее, – рядом с которым я бы уже выглядел как простачок, висящий веревкой на шее…
– Какой вздор! Чушь! – взорвалась я, взмахнув руками. – Я прожила с Загорским десять лет и не испытала ни грамма счастья, что подарил мне ты за жалкие несколько месяцев.
– Несколько месяцев… – повторил он эхом, приложив свой лоб к моему. – Да нет, это была маленькая жизнь…
Я плохо помню, что происходило дальше, потому что мой рассудок помутился от нахлынувших чувств. Но я помню, как резко перестала быть заключенной и превратилась в самую обыкновенную женщину; как под огромным свитером выровнялась спина, как длинные ноги в мешковатых шароварах и поношенных сапогах сами собой стали легче, тоньше; и как я, движимая силой, которой не умела противостоять, встала на цыпочки и поцеловала его.
Поначалу его губы были чужими, холодными, какими-то бездушными, но потом оборона сменилась встречным нападением, и вот уже меня атаковали, смаковали, теснили. Я не контролировала себя, я шла напролом. Долгие годы скучного выполнения супружеского долга, а затем лишенное всякого намека на чувственность заключение – и вот меня буквально подкосило, я обессилела от страсти. Андрей был мощным, как я хотела, пах как я хотела, и трогал меня где я хотела. Я не осознавала, как мы оказались у края стола, как я целовала каждый сантиметр его лица, как он смотрел на меня разомлевшими глазами, как мой бушлат скатился вниз, как свитер съехал с плеча…
И как он резко отстранился от меня, я тоже не сразу осознала.
– Я так не могу, Нина, я так не могу, – повторял он, как одержимый.
– Как – так? – не поняла я, дрожа.
– Меня дома ждет Катя.
Опять Катя! Опять она встала между нами! Я оцепенела и опустила ноги на пол. Страсть безвозвратно отступила, на ее место влились совершенно противоположные чувства – отвращение, злоба, обида. Снова стало холодно, душно, одиноко.
– Прошу, давай не будем бередить старые раны, – сглотнув, продолжил он. – Мы с Катей живем вместе два года. Мы хотим пожениться и завести детей сразу после того, как ее срок подойдет к концу. Я уже несвободен, Нина, и я не готов начинать все с начала. Слишком поздно…
Он поднял с пола свою шинель и просунул руки в рукава спешным, импульсивным движением – аж швы затрещали.
– Прости, что потерял контроль над собой. Прости, что поощрял наши чувства, хотя не собирался идти дальше…
– Убирайся! – хрипло оборвала его я.
Андрей вздрогнул, как если бы я его стукнула. Я задыхалась от ярости. Он сильно стиснул челюсть, скрипнув зубами.
– Мы же сможем спокойно работать вместе, да?
Сердце сжалось при мысли о том, что мне придется общаться с ним день за днем. Много, невыносимо много раз. Называть его Андреем Юрьевичем или того хуже – гражданином начальником, приветствовать его жену, ложиться в постель одной, мучаясь кошмарами про пылкого полковника-фельдшера…
– Нам нужно поговорить втроем: ты, я и Фролова, – сообщил он бесстрастным, неживым голосом. – Завтра в полдень.
– Без проблем, – отозвалась я ровно таким же неживым голосом и задрала подбородок, чтобы сдержать слезы. Пора озвучить свою просьбу, не то потом буду постоянно откладывать, избегая его общества. – Я собираюсь переехать сюда, на склад.
Часом раньше я представляла, как деликатно уговорю его, предложу множество аргументов за. Но сейчас я балансировала на грани истерики.
– Передам Евдокимову и Казаковой, – кивнул он вяло.
Я не поблагодарила его за разрешение. Ждала лишь, когда он уйдет домой, к своей красногубой Лебедевой.
Так он и сделал.
Я долго стояла на проходной – обездвиженная, опустошенная, разбитая, белая как снег; бесформенный свитер криво свисал с моего плеча. И я не горжусь тем, какими словами называла Андрея в ту минуту.
Я не привыкла убиваться по мужчинам. Пожалуй, в том была заслуга моей матери: она подала мне личный пример, как поступать нельзя.