– Надеюсь, – выдохнул он. – Идея превосходная. Чертовски хороша.
Я счастливо улыбнулась. Он снова разомлел. Мы замерли, оставшись вдвоем на целой планете, пока Ильинична громко, хлестко не кашлянула.
– Что ж… – Андрей рассеянно поднялся. – Давайте возвращаться к работе. Простите, я спешу в штаб. Нина Борисовна, если что-то понадобится, вы знаете… где найти товарища Евдокимова.
Он накинул шинель и выскочил, словно за ним гнались черти. Я ожидала, что Ильинична ринется вслед, она же почему-то больше никуда не торопилась. И теперь сидела с каменным лицом.
Похоже, мне светил нагоняй.
– Нам надобно потолковать, – подтвердила мои догадки Ильинична.
– Толкуй, – обронила я.
– Забудь про него, Нинка! – прогремела она ни с того ни с сего. – Забудь, выбрось дурь из башки!
– Что? Ты о чем? – встряхнула я головой.
– О том, о том! О нем! Не заглядывайся на него!
– Вот это номер! – разозлилась я, подскочив на ноги. – А мне разве нужно твое разрешение, чтобы на мужчину заглянуться?
– Ты, безусловно, человек взрослый, – признала повариха. – Но я тебе так и так скажу, хоть что ты со мной делай.
– Валяй! – бросила я, маяча по залу.
– Я сразу заметила, как вы друг на друга пялитесь, – произнесла Ильинична с огорчением, как если бы застукала нас с Андреем за попыткой самоубийства. – Стоило тебе только задницу свою на кухню притащить, я докумекала, что к чему. Старые знакомые вы, да?
Я забыла, что сержусь, и остановилась:
– Откуда знаешь? Разговор какой подслушала?
– Да больно надо мне вас подслушивать, о чем вы там шепчетесь! – старуха картинно плюнула. – Все ж как на ладони! Наш полковник не из тех, кто легко сходится с женщинами. Нерешительный он, вдумчивый. Не тот он мужик, который под юбками елозит. Он и Катюху-то обхаживал с умом, по-джентльменски.
Ильинична поддалась нежному порыву и провела в воздухе согнутой ладонью. И тут ей будто вкололи дозу остервенения: она лихо откинулась на спинку стула и уперла руки в костлявые боки.
– А тут смотрю: ба! – хлопнула она себя по колену. – Ошивается у новенькой судомойки, как наглый потаскун! Не стесняется, ручонки-то к ней тянет! Вчера был верный, хороший мужик, а сегодня хмелеет при зазывающем взгляде другой девицы.
Я хотела запротестовать, но Ильинична проворно меня опередила:
– Да-да, зазывающем, не вздумай пререкаться! Уж я-то тебя из поля зрения не упускала! Как появится на горизонте начальник стройки – ты аж вся приседаешь, глазенки томные, грудь вперед! А он-то, родненький, ведется, спешит угодить и так и эдак!
Она печально вскинула брови.
– В их доме давно разлад, – молвила бабуля с придыханием. – Никак поговорить вдвоем не могут. Делают вид, что все по-прежнему, а обоих тоска на куски рвет. Испортила ты, обормотка, мужика.
– Ладно, Ильинична, не надрывайся. – Я села обратно за стол и обхватила щеки. – Знаю, что я разлучница и, как там? Похитительница мужей? Разрушительница чужого счастья? Без разницы. Андрей не станет Кате изменять. Любит он ее, вот так.
– Послушай старуху, Нинка: слова не дают никаких гарантий. Он порядочный мужчина. Но коли ты продолжишь так на него реагировать, он сломится рано или поздно. Думаешь, в вашем любовном треугольнике меня волнует Катя? Нетушки! Не в том проблема, что ради тебя он ее оставит. Ну расстанется он с Лебедевой. Это что, трагедия? Она девица умная, красивая, талантливая, в самом что ни на есть соку. Мужики хвостом за ней ходют. Посолиднее себе, повиднее да помоложе найдет, с нее станется.
– Тогда в чем проблема?
– В том, что ты – зэчка, – сказала она с нажимом.
– Катя тоже заключенная, – запротестовала я.
– Катя не по пятьдесят восьмой, – запротестовала, в свою очередь, Ильинична. – Она не носит наше с тобой позорное клеймо. Лебедева освободится и начнет жизнь заново, где будет место ему. Понимаешь али нет? Ты же, став вольной, все равно сохранишь поганый отпечаток. Ты навсегда враг народа, Нинка. Смирись. Если Андрей Юрьевич, спаси бог, выберет тебя – он подвергнет свою репутацию сомнению в партии. Его разжалуют из-за тебя. К нему уже давно особисты, гадюки, присматриваются… Ты проходила через следствие, ты знаешь, что это такое. Ты можешь представить Андрея Юрьевича где-нибудь в подвале? Избитым и униженным?
Вероятно, я выглядела затравленной, потому что Ильинична великодушно подобрела. Она стала изъясняться приглушенно, с сочувствием, как врач – с неизлечимо больным пациентом.
– Он загубит карьеру, всю свою жизнь, если свяжется с тобой. Прошу, не поступай так с ним. Слышишь?
Не шевелясь, я таращилась в одну точку. До боли в горле хотелось разубедить ее, дать себе самой очередную наивную надежду. Однако мне было нечем бить эти карты.