– Мы часто не обдумываем свои решения как следует, – вздохнула старуха. – Когда влюбляемся, гадаем: что меня с ним ждет? Достоин ли он меня, заслуживает ли моей любви? Мы никогда не задаемся вопросом: а что я могу дать ему? Как я изменю его жизнь? Хороша ли та жизнь будет? Я догадываюсь, чем ты его завоевала. Ты упертая, Нинка, в хорошем смысле упертая. Жизнелюбивая, сильная, непокорная. Ты предоставляешь самой себе выбор, в то время как другие жалуются на его отсутствие. Ты поступаешь так, как считаешь правильным. Вы с Андреем Юрьевичем во многом похожи, оттого и тянет вас друг к другу. Мы с дедом тоже такими были. Смотрю на вас – и вспоминаю нас молодых, идущих наперекор всему. Жаль, старый пень загубил обоих той безмозглой выходкой. Шутничок, чтоб ему пусто было! Всегда коммунистов недолюбливал! Вот помру – хорошенько ему там накостыляю.
Я хохотнула, попутно вытерев слезу.
– Андрей Юрьевич был бы счастлив с тобой, но слишком многое ему придется отдать взамен, – заключила Ильинична. – Отпусти его, милая. Не завлекай его, не кокетничай с ним. И, будем надеяться, образуется.
Она оперлась руками на столешницу, поднялась, накинула бушлат и пошла на кухню, старательно передвигая больными ногами.
Жизнь в режимной деревушке текла своим чередом – медленно, размеренно и даже умиротворенно. Было тепло, температура превышала плюс 10 градусов, правда, на Ермаково обрушились непрекращавшиеся осадки. Все ныли, а мне дождливая погода пришлась по душе: в воздухе витал душистый землистый запах, к тому же влажность очаровательно завивала волосы вокруг лица.
К лету заключенные сбросили тяжелые ватные одежды и вместо тканевых масок надели накомарники. Работали много, поскольку железная дорога до сих пор прогибалась из-за размыва грунта; впрочем, больше не страдали из-за морозов, и то неплохо. Нередко лагерники, дымя самокрутками, бродили по зоне, вылавливая пробивавшееся сквозь тучи солнце.
Никто не был готов к оглушительной, леденящей кровь новости, которая буквально содрогнула каждого из нас.
Это случилось вечером, когда строители вернулись с общих. Кухня готовилась к ужину, заключенные пока дремали, умывались или стояли в очереди к туалетам. Обыкновенный, собственно, вечер, если бы из барака законников вдруг не вывалился Псих. Не замечая никого вокруг, снося по дороге детей, женщин, мужчин и стариков, самоохранников и начальников, он летел в санчасть. Там он хватался за всякого попавшегося под руку санитара, требуя незамедлительной помощи. Псих поставил на уши весь персонал больницы. Да что персонал – пациенты и те заразились всеобщей паникой.
– Что стряслось-то, господи? – спросил подоспевший начальник санчасти первого лагпункта Воронченко.
– Пахан! – проорал Коля в припадке. – Мясник помирает!
– Как помирает? – оторопел Воронченко.
– Вот так! – гаркнул вор. – Подкосило его, лежит на полу, задыхается… Метнулся к нему – быстро!
– Нету у нас рук! – Бесстрашный Воронченко направился обратно к больным. – Если жив еще, приводите сюда: как освободимся – посмотрим!
Псих назвал доктора гнидой и пообещал сровнять лазарет с землей. Увидев медсестру второго ОЛП Мариночку, выходившую из процедурного кабинета с сумкой лекарств, он ринулся к ней и стал слезно умолять спасти его товарища. Мариночка растрогалась и согласилась проверить Рому. Она бросила сумку с лекарствами, взяла с собой аптечку первой помощи и поторопилась вслед за нервным уркой. Охранники Акманов и Дьячков примкнули к спасательному отряду для подстраховки девушки.
– Живее, блядь, живее! – ругался на них Псих. Его глаза почти вылезли из орбит. – Не успеем! Там человек дохнет, еб же ж вашу мать!
Мариночка охнула и прибавила шагу. Вохровцы поворчали.
Все, что происходило далее, доподлинно неизвестно. Оперчекистский отдел целые сутки восстанавливал события, допрашивая очевидцев и изучая улики. Итак, Мариночка зашла в барак и начала искать шконку авторитета. Она пробиралась сквозь сброд уголовников, окруживший бездыханное тело, а когда наконец вылезла в первый ряд, то обнаружила стоявшего у стены как ни в чем не бывало Рому.
Это была подстава.
Мариночку схватили и опрокинули наземь. Акманов и Дьячков взревели, поднимая тревогу. Они кинулись заступаться за придавленную девушку, но нет, не тут-то было; к ним подступили черные, поставившие себе единственную цель – забить служивых до полусмерти. Винтовки как-то сами собой выпорхнули из рук, фуражки слетели на пол, а следом за ними пали и сами охранники.
Прошел час, прежде чем на улицу вышел Дьячков. Будто бы облитый ушатом крови, с заплывшим лицом, без своих очков, с переломанным носом, он слепо переставлял дрожащие ноги и из последних сил тащил Мариночку. Она свисала с его плеча, как тряпичная кукла. Одежда ее была порвана в клочья, некогда длинные волосы рвано острижены, по всему телу виднелись ушибы и зиявшие раны.