Заикаясь, Дьячков позже свидетельствовал, что Мясник изнасиловал Мариночку. И не просто изнасиловал, а к тому же изувечил. Пока вохровцев колотили, авторитет закрыл медсестре рот ладонью и приступил к издевательствам. Садист резал ее ножом, бил, достал веревку и придушил – сильно придушил, так что она едва не задохнулась. В последнюю минуту Рома освободил шею, чтобы поразвлечься еще немножко. Он игрался с ней, как кошка с испускающей дух мышкой. Наслаждался, что из-под его пальцев вырывались вопли, хрипы, текла слюна. Но самое жуткое, рассказывал Дьячков, – то, что чем яростнее Мариночка сопротивлялась, тем сильнее она возбуждала своего насильника.
Воспоминания его были урывочными и не могли полностью восстановить картину, поскольку время от времени Дьячков терял сознание. Он помнил, что Акманова топтали ногами, но не помнил, как его сослуживец скончался. Куда подевалось мертвое тело после расправы, он тоже не знал.
Мариночка умерла на руках Дьячкова от потери крови, пока он волочился в санчасть.
– М-ме-еня о-оставили в живых, – срывавшимся голосом сказал охранник начальникам лагеря, особистам и врачам. – Я-я должен был п-пе-ередать, что это было п-предупреждение.
«Что за предупреждение?» – ломали голову мы все. Но начальство безмолвствовало, игнорировало наши вопросы. Не понимая, кто мог стать следующей жертвой и каковы вообще планы воров, заключенные разом притихли и скукожились от страха.
Некстати, за несколько дней до происшествия Хмельников бросил Надю. Неожиданно для нее, для всего лагпункта, да и, возможно, для самого Антона. От горя Смольникова не ходила, а витала по зоне призраком. Глаза ее потемнели, лицо побледнело, плечи безвольно повисли. Завидев Надю, я испугалась: не тронется ли умом? Не наложит ли на себя руки?
И хотя Антон никак не мог предугадать, что законники вскоре объявят войну и назначат лагпункт зоной боевых действий, все единогласно окрестили его гнусным подлецом. Рвет с беззащитной женщиной в столь опасное время, когда она нуждается в надежном крыле!.. Невиданно! Неслыханно! Особо недоумевали мужчины. Как Хмельников мог отказаться от красавицы, которая так пылко его любила?
– И чего ему еще надо, дураку, – приговаривали одни.
– Мудак, – вторили другие.
Пару раз Антон подходил к парикмахерской, чтобы объясниться с Надей, попробовать расстаться миром. Та лишь задирала голову и сбегала, глотая на ходу слезы.
Новые сроки не охладят пыл законников – в этом мы отдавали себе отчет. И то, что некоторых из них после суда в Игарке увезли в другие лагпункты, тоже погоды не сделало. Зэки стали инстинктивно держаться рядом с вооруженными конвоирами. Они больше не отдыхали на улице. Не шагали – скорее, делали перебежки от вахты к столовой, от барака к туалету. Некоторые носили в карманах камни, чтобы в случае чего размозжить бандитам затылки, но это было опасно – в случае нежданного шмона можно было загреметь в ШИЗО за ношение оружия. Повара передвигались со спрятанными в одеждах кухонными ножами. Режимник их, как правило, не трогал.
У меня оружия не водилось. Когда я все-таки была вынуждена высунуть нос из норки, то не выпускала из рук связки ключей. Связка у меня была годная, увесистая. Я зажимала по одному ключу между пальцев, так что рука напоминала когтистую лапу кошки. Если не сплоховать, можно таким приспособлением нанести колющие удары по лицу. По крайней мере, я об этом слышала, и это вселяло в меня уверенность.
Я скрыла железные коготки в кармане бушлата и, трясясь, семенила по тропинке к сапожной мастерской. Неподалеку показался хмурый Баланда. Он цеплялся за винтовку и озирался, как дикий зверь.
Зайдя в обувную, я встала у длинной стойки, что разделяла рабочую зону мастера и крохотный зал для посетителей. Заведующий сапожной Яннис Гривас сидел за прилавком и чинил подошву валенок. За его спиной тянулись узкие длинные полки, до отказа забитые изношенными, рваными, убогими ботинками.
Гривас был ссыльным греком. В прошлой жизни, как выражались сидельцы, он зарабатывал пошивом представительских туфель и здесь, в Ермакове, сумел вернуться в свою профессию. Просто теперь он чинил обувь заключенным и вольнонаемным. Каждый день заведующему приходилось давиться спертым зловонным воздухом. Он проветривал помещение, открывал настежь дверь и окна, и все же запах груды потасканной обуви упрямо вился около носа. Там, за стеллажами, у грека имелась собственная каморка, но он предпочитал жить в бараке для придурков. Всё посвежее, конечно.
Я положила на прилавок кожаные ботинки, у которых разошлась молния. Гривас услышал, однако от работы не отвлекся. Махнул рукой: мол, подожди секунду.
Входная дверь в мастерскую хлопнула, застучали каблуки. Моя рука машинально сжала ключи в кармане.
К стойке подошел высокий мужчина в свободной, мешковатой рубахе. Он лениво облокотился на прилавок и скрестил ноги в высоких сапогах. Я отпустила связку, узнав рыжие волосы и беззаботную ухмылку.
– Нина, ты? – удивленно заморгал Гриненко. Карие глаза, обрамленные золотистыми ресницами, сверкнули.