– Ой, ну какое разрешение, – с оскорбленным видом возмутилась Катя. – Я сообщу Андрею Юрьевичу и Дмитрию Егоровичу о своем решении. Они не будут против. Давайте лучше поразмыслим, чем мы накормим моих ребят…
Лебедева вальяжно ходила мимо полок и с любопытством изучала этикетки на коробках и банках.
– Определить продукты не проблема. Но устного разрешения мне недостаточно. Мне нужно понять, что писать в отчетах.
– В этом вы явно лучше разбираетесь, – устало вздохнула она. Похоже, мой бюрократизм докучал ее творческой натуре. – Боже правый, какая у вас темнота, Нина! Одной лампы мало. Я и не сразу разглядела, что написано вот на этой упаковке. Как вы тут работаете?
Катя провела длинными ногтями по банке со свининой. Потом она повернулась ко мне.
– Вы тесно общаетесь с Андреем, не так ли? – без враждебности, спокойно поинтересовалась она.
«Вот это стойкость. Вот это самоуважение», – поразилась я.
– Он часто заходит то к поварам, то на склад…
– Верно, верно, – согласилась Лебедева. – Он не может сфокусироваться на строительстве. Он контролирует каждую мелочь вместо того, чтобы поручить все второстепенное подчиненным. Боится, что они не справятся!
– Хороший руководитель чувствует ответственность за все, что происходит под его эгидой, – запротестовала я.
Не представляю, какой черт меня дернул защищать Андрея перед его собственной женой. Уголок ее рта дернулся, темная родинка на щеке взмыла вверх.
– Нет, хороший руководитель грамотно распределяет задачи по своим подчиненным. Ну что ж… Раз вы так дружны с моим мужем, посоветуйтесь с ним насчет документов сами, – Катя сделала упор на слове «муж». – У Андрея всегда и на все найдется ответ. Порой мерещится, будто говоришь с ходячей справочной службой.
Она мягко улыбнулась своим мыслям. Моя ревность снова дала о себе знать, скребнув глубоко в животе.
– Как насчет пирожков? – предложила Катя. – Вижу, у вас есть сушеные грибы и лук.
– Они предназначены передовикам, – воспротивилась я. – Запасов, как вы видите, очень мало.
– И это я обсужу с супругом, не переживайте, – с раздражением покосилась на меня Лебедева, призывая прекратить пороть ерунду. – И передайте, пожалуйста, кухне, чтобы приготовили бутерброды с колбасой и пончики в сахарной пудре…
– Хорошо, – сдалась я.
Катя деловито потерла ладони:
– Кстати! Можете договориться с самоохранниками, чтобы принесли продукты в КВЧ?
– Угу, – промычала я.
– Благодарю вас.
На том она меня покинула.
Когда в дверь постучали после отбоя, мое сердце бухнуло вниз. Я уронила книгу и подрагивающими руками погасила керосиновую лампу. Склад погрузился в темноту. Ключи – мое оружие, мое спасение! – лежали в столе на проходной, и я пошла к ним, беззвучно ступая босыми ногами по половицам. Главное – не шуметь, заговорила я саму себя и потянула за ручку ящика. Тот предательски скрипнул.
Стук раздался еще раз – громкий, настойчивый.
Не знаю, откуда во мне взялась эта солдатская осмотрительность, но я немедленно съехала на пол и поползла к тому окну, из которого был виден вход в барак. Облегчение окатило меня сбивающей с ног волной, когда я увидела Андрея. Не Мясника, не Психа, не еще какого-нибудь черного. Андрея!
Я швырнула ключи на пол и впустила его.
По вечерам он снимал эмвэдэшную форму и выглядел как самый заурядный человек: в легкой куртке с невысоким воротом, свободных брюках и резиновых сапогах. Без погон и фуражки он казался мне еще роднее, уютнее, но я пинками прогнала разрушительные мысли прочь.
Андрей тяжело дышал, словно пробежал десятикилометровый марафон. Я сделала шаг назад – хотела, чтобы между нами оставалась дистанция. Катя, настойчиво произносящая слово «муж», не выходила у меня из головы. И ее друг с сифилисом тоже.
«Пускай катится отсюда! – требовал мой самый вспыльчивый внутренний голос. – Пускай топает к своей Кате и больше никогда не приходит ко мне вне рабочего времени!»
Однако от Андрея повеяло такой тоской, таким отчаянием, что я разом проглотила все претензии и упреки. Ничего не говоря, я положила руки ему на плечи и притянула к себе, а он с неожиданным рвением прильнул ко мне и сжал в объятьях. Я оторопела, почувствовав, что он едва сдерживает слезы.
– Это я во всем виноват, – пробормотал он.
– В чем виноват? – спросила я, успокаивающе гладя его спину.
– Их убили из-за меня, – только и сказал Андрей, но я догадалась, что он имел в виду Мариночку и Акманова. – Никак не могу принять это, никак не могу оправиться…
Юровский сильно стиснул мне поясницу и потерся своим лицом о мое. Я ощутила соленый вкус слезинки. Больше я не помнила ни о дистанциях, ни о Кате, ни о Смородине, ни об Ильиничне, ни о чем на свете.
– Дорогой, я не понимаю, – прошептала я ему в ухо. – Давай по порядку.
Он сделал глубокий вдох.