– Ну, можешь и с вещами, – хмыкнул Федя. – Ты это, вбейся в робу, мы на волю чапаем. И на вот, надень. Вчера дождь был, утонешь в грязи…
Урка вытащил руку из-за спины и поставил передо мной резиновые сапожки. Сразу видно, новые: блестят на солнце, не деформированы, подошва не стерта. Я облачилась в серую форму заключенного, влезла в эти сапожки и с удивлением отметила про себя, что они пришлись впору – как раз нужный мне 40-й размер. Где он их откопал, интересно…
– Поживей давай, в бога душу мать! – прорычал Федя, поглядывая на часы. – Мы опаздываем! И дверь запри.
Я заволновалась. Юровский его за мной никогда не посылал.
– А куда мы?..
– Почем мне знать? Стремянка23 за тобой приканала.
– Федя, ты будто на расстрел меня ведешь, ей-богу, – поспевая за ним, сказала я.
– Ишь че удумала – на расстрел, и в новых сапогах, – пробурчал он.
Я показала вахтеру пропуск расконвоированного. Тот зевнул и махнул мне рукой. Федя никаких бумаг не показывал. Его и не спрашивали.
Возле ворот нас ждал конвоир Жданович. Рядом с ним, отряхиваясь от гнуса, стояли белая и гнедая лошади. Вохровец докурил самокрутку, выпуская табачный дым через уголки губ и ноздри, а затем швырнул окурок на землю и вмял его носком в грязь.
– Верхом умеешь? – оценивая меня, осведомился Жданович. – На машине мы там увязнем. Если не умеешь, тогда пешком шлепай за кобылой…
– Я умею, умею, гражданин начальник, – немедленно заверила я его, дав себя обнюхать белой лошадке. Она подняла на меня усталые карие глаза.
Баланда развернулся и пошел прочь. Мысли о расстреле или еще чем-нибудь недобром ненароком крепли в моем воображении.
Лошадь у меня была спокойной, тихой и крепкой, несмотря на внешнюю изможденность. Управлять мне ей не приходилось, хотя я и не врала, говоря, что умею ездить верхом: выходец из крестьянской семьи, мой отец очень любил и уважал лошадей, он с детства учил меня сидеть в седле и налаживать контакт с животным. Мы двигались вдоль Енисея. Кобыла сама знала, как и куда ей идти; она легко огибала самые затопленные участки дороги, проскакивала там, где посуше, и сворачивала без команды. По молчанию Ждановича я понимала, что лошадь выбирала верное направление. За время нашего недолгого пути я успела привязаться к ней. Я дала ей имя – Сливка, по молочному оттенку шерсти – и, нашептывая всякую чепуху, нежно поглаживала по плечам, так, чтобы не заметил конвоир, но и так, чтобы заметила Сливка. Мне очень хотелось, чтобы кто-нибудь был с ней ласков, отдал ей должное за ее рутинную нелегкую работу.
Темнело, но не потому что близился вечер, а потому что портилась погода. Над нашими головами сгущались сине-серые тучи. Сливка раздувала ноздри, вдыхая влажный воздух, в котором витал запах предстоящего дождя. Жданович насвистывал, перекатываясь в седле своей гнедой.
Сливка стала сбавлять шаг. Выйдя к берегу, она остановилась и склонила голову к своим ногам в поисках травы. Деревья гнулись под усиливавшимся ветром. Подступала буря.
– Дьячков! – заголосил Жданович. – Принимай!
Дьячков! Я испытала облегчение. С Дьячковым у меня сложились почти приятельские отношения. Он обычно не сулил ничего зловещего. Значит, наверное все-таки не расстрел…
– Пошевеливайся! – гаркнул на меня Жданович.
Я спешилась, плюхнувшись новыми сапогами в лужу. Сливка шмонала землю, но находила одну лишь жижу. Насекомые, несмотря на ветер, все еще пытались охотиться на меня и на нее. Я провела пальцами по шелковистой шерсти Сливки, смахнула мошку с ее глаза и отошла. Дьячков торопливо повел меня в чащу.
– Куда мы идем, Ваня? – осмелилась я его спросить, когда мы остались наедине. – И что за спешка?
– Да начальство там собралось, ловлю рыбы будут обсуждать, – объяснил мне конвоир, поправив очки на сломанном ворами носу. – Других заключенных на тракторах везли, а про тебя забыли, вот Петька-то второпях к тебе и поскакал…
Я спрятала руки в карманы бушлата, чтобы до них не добрался гнус. Хищный и сообразительный гнус тем не менее нашел, где поживиться – он набросился на мои лицо и шею.
– На вот, – Дьячков вытащил из-за пазухи пузыречек редкого в наших краях репудина. – Чего накомарник не взяла?
– У меня его нет, – ответила я, бережливо капая на ладонь драгоценное средство и растирая его по открытым участкам тела.
– Ну что же ты…
Ваня досадливо покачал головой, а потом снял фуражку, стянул свой накомарник из тюля и протянул его мне. Забрав у меня репудин, он сам обильно вымазался. Пахучие, мы пошли дальше. Комары и мошки недовольно жужжали вокруг нас, сердитые и голодные до крови.
Возле обрыва собрались погоны. Начальник 503-й стройки Юровский, его заместитель Захаров, начальник отдела снабжения Бернштейн, начальники первого и второго лагпунктов Евдокимов и Казакова, начальник политотдела Смородин и стайка других власть имущих задумчиво глядели на реку. Чуть поодаль от них образовалась вторая кучка – из заключенных. Среди них были Ильинична и Хлопонина, а также заведующая продовольственным складом женской зоны эстонка Аннели Ильвес.