– Я долго пытался смириться с тем, что ты больше не моя, – произнес Андрей. – Я понимал, что надо двигаться дальше и что на тебе свет клином не сошелся, но каждый раз я сравнивал женщин с тобой. Они могли быть дьявольски прекрасными, талантливыми, умными, добрыми и какими там еще могут быть люди, – а я, дурак, гадал: что бы произошло, если бы мы с Ниной Адмираловой не расстались? Как бы сложилась наша жизнь?
Капли скатывались с крыши и падали на еще сильнее размякшую землю. Вылетели на охоту насекомые, прогнанные ливнем.
– Я не собираюсь дальше мучиться догадками, – добавил он. – А вдруг у нас получится так же хорошо, как и тогда? Одна мысль об этом, и все женщины меркнут в моих глазах…
Я не могла смотреть на него, поэтому отвернулась к чаще. Фуражка, извалявшаяся в грязи, приковывала мой взгляд.
– Ты до сих пор злишься, что я ушел в тот вечер, – так прочитал он мои эмоции. – И поделом мне.
– Нет, я не злюсь. – Я сглотнула, чтобы облегчить боль в пересохшем горле. – Просто у нас с тобой ничего не выйдет. Не надо проверять, чтобы убедиться.
Он рассмеялся от неожиданности.
– Почему?
Трудно было признаваться во всем себе самой. Тем более – вслух.
– Я не должна была думать о тебе. Я повела себя как последняя эгоистка, как малолетняя идиотка, когда придумала, будто у нас может быть будущее. Я не осознавала, что наша связь навредит тебе и ты получишь от нее гораздо больше бед, чем радости. На одних любви и страсти мы не потянем эту телегу, Андрей. Это заведомо проигрышная игра. Я враг народа.
Последнее прозвучало как приговор. Так оно и было.
– Мы можем быть вместе только здесь, на этой стройке, – продолжала я. – Меня могут перевести, тебя могут переназначить. И если это случится, то нам придется поддерживать отношения на расстоянии. Возможно, разлука растянется на долгие годы.
– Ух, куда тебя занесло, – усмехнулся Андрей. – Что ж… Вряд ли мои письма будут поэтическими или хотя бы малость романтичными, но ты уж не суди их строго. Мне далеко до Евгения Онегина или как его там? Я не читал…
– Ты же понимаешь, что наша связь не останется незамеченной, Андрей. Она ударит по твоей карьере. Ты, член партии, орденоносец, видный советский инженер, начальник стройки, не можешь связывать себя с врагом народа. Я…
Андрей выставил вперед открытую ладонь:
– Нина, это не имеет значения.
– Что ты такое говоришь? – прорвало меня. – А должно иметь! Это же твоя работа, твоя репутация! Твоя жизнь, в конце концов!
– Тоже мне жизнь! – запротестовал Андрей. – В страхе, с бесконечными табу, все равно что тюрьма, где шаг влево, шаг вправо – расстрел! А я свободу люблю! Мне в клетке тесно! Я хочу любить того, кого я выбрал! Да пусть уж лучше на меня покажут пальцем, пусть лучше меня разжалуют к чертям собачьим, но я хотя бы буду со своей семьей. А кто ж моя семья, если не ты?
Небо просветлело, показались солнечные лучи. С реки донеслись крики рыбаков, вновь принявшихся за работу.
– Ты пожалеешь, когда тебе подрежут крылья.
Он пересел вплотную ко мне. Я в буквальном смысле держала себя в руках: обхватила колени и вцепилась в предплечья пальцами.
– Твои аргументы кончились?
Мои брови горестно сошлись на переносице.
– Нет, – промолвила я, нечаянно всхлипнув.
– Ну что там еще? – спросил он, приобняв меня.
– Я не смогу родить тебе ребенка. Никогда.
Он растерялся. По-настоящему растерялся. В глазах Андрея вихрем пронеслись самые разные эмоции: подозрение – что вру, замешательство – вдруг не вру, печаль – судя по всему, точно не вру… Я выискивала в нем разочарование, сомнение, желание обернуть все вспять, однако вместо этого я узнала в нем саму себя, когда врачи сообщали мне диагноз. Боль и смирение – вот что полыхало тогда в моих глазах и вот что сейчас полыхало в глазах Андрея.
– Как там клянутся? – сипло пробормотал Андрей. – И в горе, и в радости?..
– Вдумайся, прежде чем разбрасываться клятвами.
– То есть ты предлагаешь мне завести семью с другой женщиной, а самому тосковать по тебе? Разрываться между вами? Это справедливо по отношению к жене? А к ребенку, который и родиться-то не успел?..
Он ткнулся лицом мне в щеку, как бы в знак принятия моих бесконечных «но». Меня мелко трясло.
– Пообещай мне кое-что.
– Ну-ка, – в его взгляде запрыгали веселые огоньки.
– Если передумаешь, просто скажи мне и уходи без оглядки. Я не буду тебя удерживать, не буду обвинять, не буду обижаться. Я пойму.
Наигранно посерьезнев, он кивнул. Я заплакала, дав волю чувствам.
Финальные поцелуи, которыми обычно заканчиваются любовные романы и мелодрамы, выглядят сказочными, исступленными, пылкими. Это символ «жили долго и счастливо». Наш поцелуй оказался не таким. Он был соленым, усталым и голодным. Я получила то, о чем мечтала, и не представляла, что теперь делать с рухнувшим на меня счастьем. В груди возникло то же самое ощущение полета, которое засело там на далеких Чистых прудах в далеком 1937 году.
Мы оделись и спустились вниз по холму. В чаще нас поджидали привязанные Дьячковым белая Сливка и серая Дымка – кобыла Юровского.