Наташа вытаращилась на меня.
– Я думала… – прошептала она, оглянувшись. – Я думала, тебя волнует только полковник.
– Угу, – кивнула я. – А тебе он как?
– Не знаю… – опешила она. – Зачем спрашиваешь?
– Просто болтаю, – я не захотела раскрывать карты Хмельникова вместо него самого.
– На тебя не похоже, – заявила Наташа, потеряв интерес к беседе.
Обещанное старожилами тепло пришло в начале июля. Иногда мы с Наташей ходили босиком по траве или сидели возле склада вечером, подстелив себе платочки; обмазавшись дегтем от насекомых, мы вдыхали летний воздух, благоухавший запахами цветов и леса, и глядели в озаренное солнцем ночное небо. Ни она, ни я никак не могли привыкнуть к полярному дню, притом что полярные ночи для нас обеих быстро стали нормой. Днем я порхала по зоне как бабочка, окрыленная своим женственным платьем, слепящим солнцем и поцелуями, которыми мы с Андреем украдкой обменивались пару раз за день, пока нас никто не видел.
В субботу в КВЧ первого лагеря политработники целый день читали лекции. Зэков под конвоем уводили с работ в барак, рассчитанный максимум на 200 человек, а после лекции под конвоем же возвращали обратно на участки. Час-полтора, что длилось это важное мероприятие, не шли в счет рабочего дня, поэтому бригады сегодня должны были воротиться позже обычного. Вечером в КВЧ была запланирована лекция самого Смородина, предназначенная для обслуги и передовиков.
Катя деловито руководила последними приготовлениями. В отличие от Смольниковой, она ни единым жестом, ни единой тенью на лице не выдавала драмы в личной жизни. Она царственной походкой передвигалась между рядов и охотно приветствовала бывших коллег по театру, инженеров, придурков, всех своих поклонников. Заведующий вещевым складом Борейко отпускал шутки, склонившись к ее уху, и Катя заливисто хохотала, придерживая его под локоток. Она блистала всегда: играя роль, слушая бурные овации зрителей, спросонья ранним утром и даже когда любимый мужчина уходил от нее к другой. Она искусно флиртовала с жизнью, водя ее за нос и заколдовывая своим очарованием.
– Нинка! – кликнул Вася, зайдя в актовый зал и обнаружив там меня.
Скамейка за нами оставалась свободной. Гриненко махнул рукой Хмельникову и Агафонову и направился к нам. Сев, он широко улыбнулся, чем примагнитил к себе взгляды женщин. Лагерницы таинственно зашептались.
– Дамы, мы с ребятами среди вас словно в цветнике, – восхитился нарядчик. Он выразительно осмотрел каждую и задержал взгляд на мне.
Девушки смущенно хихикали.
Антон опустился рядом с ним и робко поднял глаза на Наташу. Та внимательно слушала Шахло, повествовавшую о своих сыновьях-близнецах, и не замечала подоспевших мужчин. Портного это не устроило.
– Добрый вечер, – сказал Хмельников нарочито отчетливо и громко, чтобы Рысакова отреагировала.
Она повернулась назад, и на Антона обратились лучистые голубые глаза. Он затаил дыхание.
– Здравствуйте! – искренне обрадовалась Наташа, но отвернулась раньше, чем взгляд Антона откровенно поплыл от удовольствия.
– Вы прекрасны, – немедленно выпалил он первое пришедшее в голову, чтобы возвратить ее внимание.
Другие люди раз – и перестали существовать для Антона. Повеселевшие женщины, озадаченные Гриненко и Агафонов – все растворились, кроме одной лишь Наташи. Я усердно изображала безразличие к происходящему. Благо, в последнее время часто практиковалась.
– Так в том ваша заслуга! – Наташа поправила юбку перешитого платья. – Всем буду рекомендовать ваши золотые руки.
Она по-дружески сжала его ладонь своей и в следующую же секунду отстранилась. Сбитый с толку этим прикосновением Антон, похоже, собирался было возразить, что комплимент не имел отношения к платью и уж тем более к его рукам, как тут дверь со скрипом отворилась. В проеме нарисовалась фигура Смородина. Следом за ним протопал Дужников.
Гулаговцы мигом стихли. Хмельников поерзал на скамье и сложил руки на груди, с грустью глядя на переключившуюся Рысакову. Я тоже отвернулась к сцене.
Олег Валерьевич скрупулезно готовился к каждому своему выступлению. В его распоряжении был целый штат пропагандистов, который формулировал для него основные тезисы. Согласование итогового текста занимало не менее нескольких дней; политработники угадывали смысл коротких комментариев и черточек, оставленных подполковником на бумаге, вносили бесчисленные правки и вновь несли труд на стол начальнику. С каждым разом число пометок становилось все меньше, и вот наконец Смородин выходил к нам с отполированной до блеска речью.