Если человек попадал в лагерь, он расставался со всем, что было в его жизни: с работой, жильем, имуществом, деньгами, а главное, с семьей. Это правда лишь отчасти. Многие узники поддерживали связь с близкими, даже если отбывали срок в далеких краях, подобных нашему. Тонкая ниточка переписок не позволяла любящим людям окончательно потерять друг друга. Обычно почту выдавали раз в месяц, а тем, кто каким-либо образом провинился перед администрацией, – раз в три месяца. На разных стройках условия менялись, но у нас было именно так. Все входящие и исходящие письма строго цензурировались, поэтому иногда сидельцы отправляли записки в обход начальства, через вольных жителей станка. Мне некому было написать, и время от времени я читала чужие письма – если, конечно, мне разрешали. Это укрепляло надежду, что где-то вдалеке от колючей проволоки кипит самая что ни на есть обыденная жизнь, в которой нет места солдатам, нормативам и системе зачетов.
Пожалуй, самую эмоциональную переписку, которую мне доводилось видеть, вела Наташа. День выдачи почты был для нее особенным. Она волновалась, пропускала большинство слов мимо ушей и беспрерывно кусала ногти в ожидании чуда. Представьте, что в один день соединились все ваши самые любимые праздники – скажем, Новый год, день рождения и Масленица; вот таким был день, когда Рысакова забирала заветный конверт. Она прятала его за пазухой и бежала в укромный уголок, где можно было скорее зачитать до дыр каждые букву, запятую и восклицательный знак. Она буквально заглатывала известия от родных. Одновременно плакала и смеялась – тихо так, прикрывая личико, будто ни с кем не хотела делиться частичкой горестного счастья.
Однажды Наташа доверила мне свое письмо. Ее супруг, военный корреспондент Алексей Рысаков, писал, что продолжает работать в газете и сочиняет мемуары; что их старший сын Ваня по достижении 14-летнего возраста вступил в комсомол и делает успехи в спорте; что младшая дочка Анечка получает отличные отметки в школе и показывает задатки талантливого художника. К письму прилагался рисунок девочки, на котором она изобразила всех членов семьи: папу с фотоаппаратом, маму в больничном халате и с отчего-то с растрепанными в разные стороны волосами, брата в шортах, себя с косичкой и кошку, свернувшуюся клубочком.
Этот и остальные письма Рысаковых были пропитаны такой любовью, такой тоской и верой в воссоединение, что мне показалось неловким прикасаться к ним. Будто я нарушала чужое личное пространство, став свидетельницей интимного таинства, вторгалась туда, куда меня не звали.
Наташа бережно хранила письма. Перед сном она лежала на шконке, перечитывая одно за другим. Чем сильнее росла стопка, тем дольше Наташа зарывалась в нее, зазубривая наизусть каждое предложение.
Вчера она получила очередной конверт с воли, но на сей раз дети не участвовали в составлении письма – оно было написано рукой мужа. Оказалось, Рысаковы отпраздновали 15-ю годовщину свадьбы. Алексей решил поностальгировать по их свиданиям в парке, захватывавшему дух спасению дворовых котят, первой комнате в квартире с тонкими стенами и по той самой ночи, когда появился на свет первенец Ваня. Закончив читать, Наташа глубоко погрузилась в свои размышления и терла одну миску минут двадцать, пока разгневанная Ильинична не вырвала ту миску у нее из рук.
Этим вечером мы должны были забрать готовые платья из портновской. Наташа оклемалась после вчерашнего эмоционального подъема – видимо, она бродила по воспоминаниям много часов и в конце концов успокоилась, а сегодня уже не отличалась от привычной мне бойкой и жизнерадостной блондинки.
Мы вошли в мастерскую. Пока Антон был занят примеркой с женой Евдокимова, мы с Наташей лениво слонялись по его владениям. Вскоре Клавдия покинула барак, и Хмельников тут же очутился возле нас. Его обычно невозмутимое лицо сейчас выражало крайнюю оживленность.
– Все готово, дамы, – он потер ладони. – С кого начнем?
– Давайте с Нины, – сказала Наташа.
– Без проблем, – кивнул Антон. – Может, пока ждете, выпьете чаю? У меня есть…
– Не стоит, благодарю вас, – отказалась она, наигранно схватившись за живот и поморщившись. – Меня час назад напоили хвойным отваром. Если вы не против, я полистаю ваши эскизы.
– Не против, – разрешил он, однако неуверенно почесал макушку.
Я надела за ширмой голубое платье и, встав к зеркалу, тряхнула головой от изумления. На меня распахнутыми глазами смотрела молодая, стройная (а не костлявая!) и, черт возьми, красивая женщина. Яркая ткань освежила бледное лицо, фасон подчеркнул фигуру. Разве это заключенная?..
Я провела кончиками пальцев по юбке. Хмельников попросил меня пройтись; он хотел удостовериться, что платье не сковывало движений, а сам то и дело косился на притихшую Наташу. Рысакова подносила листы к глазам, изучая простейшие зарисовки заурядных юбок, пиджаков и пальто. Иногда она оценивающе склоняла голову, точно посетитель галереи перед шедевром искусства. Антон стал рассеянным и опять отвлекался от меня.