Начальник политотдела взошел на сцену. Он был гладко выбрит, причесан, одет в выглаженную форму и начищенные ваксой черные ботинки. Но он так раскраснелся от переживаний, что багровые щеки и выступивший на лбу пот испортили наведенный лоск. В маленьких пухлых руках Олег Валерьевич держал кипу исписанных бумаг. Он прочистил горло, разложил их перед собой на кафедре и начал читать. В первые минуты его голос подрагивал, потом окреп и стал более уверенным. Возбуждаясь от собственной пылкой речи, Смородин раскалялся, как кастрюля на огне. Надрываясь, он доказывал скучавшим зэкам, как истинно велик доблестный труд и сколь благотворно он влияет на перевоспитание падших людей. Он убеждал нас, что трудящимся в Советском Союзе живется лучше, чем в любой другой стране мира (впрочем, сам он, смею предположить, этого не проверял). А когда Смородин заговорил о том, что каждый уважающий себя гражданин СССР обязан быть патриотом и гордиться достижениями Родины, он дал такого петуха, что зал дрогнул от высоты звука.
Спустя час заключенные принялись нетерпеливо взирать на настенные часы. Катя насторожилась, повела бровями, однако Смородин уже заканчивал лекцию, исполняя заключительные аккорды, и не замечал того, что потерял внимание народа. Наконец он умолк. Публика взорвалась оглушительными возгласами и аплодисментами. Ко всеобщему счастью, в первую очередь к Катиному, Олег Валерьевич списал ликование на свой счет и самодовольно выровнял стопку листов. Лебедева выдохнула, откинулась на стуле и захлопала в ладоши жарче всех. Лейтенант Дружников кричал: «Браво!»
Кто-то тронул мое плечо. Я в замешательстве посмотрела на Полтавченко.
– Адмиралова… – замялся начальник оперчекистского отдела, передернув ртом. Черные усы поездили туда-сюда. – Пройдем-ка со мной на склад.
Я встала. Полтавченко деловито поправил фуражку и юркнул в гудевшую толпу. Он расталкивал людей на своем пути, бормоча под нос ругательства вместо извинений, и каждую минуту проверял, следую ли я за ним. Спрыгнув с крыльца, начальник не побежал, а прямо-таки полетел по тропинке. Я семенила позади, не отставала, но он все равно был недоволен и многозначительно вертел в воздухе рукой, подгоняя меня. «Нынче ж у Оли день рождения», – спохватилась я и прибавила шагу.
Зона пустовала. Ночное солнце висело над горизонтом, разбрасывая лучи по всему небосклону. С кухни доносился звон чистых мисок и плеск воды – Ильинична, наверное, трудилась за всех; портновская, библиотека, сапожная и баня в отсутствие своих хозяев мирно дремали. Я резко остановилась. Полтавченко почуял заминку, развернулся всем корпусом и грозно сгустил темные брови.
– Н-н-нина, живее, – заикнулся взвинченный начальник, явно мечтая придушить меня голыми руками.
– Гражданин начальник, смотрите! – потрясенно вымолвила я и указала пальцем в траву.
Начальник закатил глаза и подошел с таким издевательским выражением лица, будто я испугалась крысы, справляющего нужду урку или любой другой ерунды, которая подвергает в шок впечатлительных женщин. Бусинки сощурились на том месте, где лежало неподвижное, замершее в неестественной позе тело. Мертвое тело.
Я попятилась назад и сглотнула, подавляя тошноту. «А ведь служила в госпитале, – досадовала на свою трусость. – Ухаживала за смертельно раненными и, несмотря на это, трясусь при виде трупа. Ни дать ни взять – барынька».
Тишина внезапно перестала казаться умиротворенной и отныне таила в себе необъяснимую угрозу. Мы с Полтавченко дружно насторожились, стали подозрительными, оба интуитивно приняли боевые стойки.
– Тьфу ты, блядь, – выругался он и смачно сплюнул, нет, скорее харкнул на землю. Покосившись на циферблат наручных часов, Сергей Иванович застонал. Он опаздывал к Олечке.
– Это к-кто? – выдала я нечленораздельно.
Мужчина не был похож на блатаря. Один из мирных?.. Ах нет, на нем же форма…
– Наш самоохранник, – опознал офицер.
– Федя! – ахнула я и обхватила щеки ладонями.
– Дура! Ну какой Федя, мать твою перемать! – рявкнул Полтавченко, обдав меня слюной. – Глаза-то разуй! Чеботарев это!
Действительно, мирный. Я похолодела пуще прежнего. Чеботарев сел на три года за нарушение трудовой дисциплины, он не имел с ворами ничего общего. За что же его резать?
– Кто убил? М-Мясник?
Неужели авторитет опять предупреждал? Я пожалела, что не взяла на лекцию свой нож.
– Кто ж еще, конечно он, – проворчал лейтенант, бесцеремонно похлопав по телу покойного. – Оружия нет. Чтоб его! Ну чтоб его!
Полтавченко достал из кобуры собственный пистолет и лязгнул затвором.
– Значит, так, Адмиралова, – сказал он приглушенно, опасаясь лишних ушей, – панику не поднимаем и ведем себя крайне осмотрительно. Я иду на поиски дежурной охраны. Ты – в актовый зал. Тащи сюда начальников. Веди себя тихо, как мышка. Поняла?
– Поняла, – отчеканила я, а потом увидела растекавшуюся под мертвецом лужицу крови. Меня снова парализовало.