Мяснику откуда-то было известно, что Морж, первый заместитель Феди в сучьей группе, имел потребность помочиться ранним утром. Нужда будила его аккурат в пять часов утра, ну иногда на четверть часа пораньше или попозже, но будила она его исправно и довольно настойчиво; а поскольку барак сук не запирали на ночь, дозволяя тем забыть про распространявшую вонь парашу и оправляться в туалетах, Морж, ничего не соображая, зевая на ходу, в свое традиционное время ковылял на улицу. До сортира он, как обычно, не добрался и мочился в кустах – очень уж был ленив спросонья. Это его пренебрежение условностями как раз и сыграло на руку Мяснику.
Когда сука закончил и кое-как застегнул штаны, Рома высунулся из засады с заточкой. Черный двигался стремительно, уверенно, со знанием дела – в отличие от Моржа, который не сразу и догадался, кто это здесь ошивается спозаранку. Красный не сумел оказать сопротивление. Да что там, он и пискнуть не успел, как уже валялся на земле с дырой в груди.
Не теряя ни минуты, ведь скоро должны были протрубить подъем, Рома поволок тяжелое, в два раза превышавшее его самого по размеру тело. Он откопал как-то и где-то схороненный высокий столб с прибитым к нему рельсом, очень напоминавший обычный сучий колокол; но у этого столба рельс был прибит не абы как, а строго горизонтально, как перекладина креста. Мясник вдолбил его напротив сучьего столба и распял на нем Моржа, крепко-накрепко привязав конечности порванной на длинные лоскуты простыней.
Когда по баракам пронесся утренний клич дневальных, Рома уже лежал на своей шконке, вытянув босые ноги к жаркому огню печи. Как в день, когда красные публично пырнули Сваху, так и сегодня две тысячи заключенных, выйдя наружу, узрели, разинув рты, весь трагизм и жестокость сучьей войны. Истекавший кровью Морж висел на кресте, мученически сморщив лицо и обнажив щель между передними зубами, а люди вокруг него крестились, в ужасе округлив глаза.
В том, кто стоял за убийством заместителя Феди, мы не сомневались. И все же доказать причастность Мясника было сложно – никто из охраны его не засек, и даже замок на двери барака законников утром был, как и положено, заперт. Зато Псих не удержал болтливого языка за зубами и охотно пересказывал любопытным лагерникам каждый Ромин шаг, очевидно гордясь искусностью своего пахана. Опера с утра до ночи допрашивали заключенных, буквально вытряхивая из них показания на убийцу, но ни один из них так и не осмелился выдать Рому. Никто не хотел попасть к столь могущественному и опасному человеку в черный список. Пойти против Мясника означало смерть, где бы сам Мясник ни находился.
Тогда Полтавченко решил сблефовать и сообщил авторитету, что Коля Псих сдал его с потрохами. Более того, подчеркнул Полтавченко, шестерка в подробностях доложила, как все произошло, и дала подписку.
– Ну на то он и Псих, чтобы бред нести, – хмыкнул Рома, тем самым поставив на расследовании точку. Он знал, что Коля просто треплется по углам и под страхом смерти не подтвердит свидетельства на вражеской бумаге.
Спустя три дня после отъезда Юровского меня вызвали в штабной барак.
Я читала книгу, делая вид, что свожу отчеты, когда на склад зашел тот самый охранник, который тащил меня в ШИЗО. Подбоченившись, смерив меня уничижительным взглядом, Тихомиров приказал идти вместе с ним. И хотя оперчекистский отдел до сих пор шуршал, пытаясь найти свидетелей Роминой ловкости, я по этому исходившему от Тихомирова Смородинову душку поняла, что меня вызывают не из-за убийства Моржа. Настало время сводить счеты.
Посыльный Олега Валерьевича шагал за мной по пятам и дышал мне в затылок, то и дело поправляя автомат. Младший сержант очень старался, чтобы я осознала всю шаткость своего положения, чтобы занервничала, струсила. Что ж, не выкручивал руки, как в тот раз, – и уже неплохо…
Мы вошли в штаб и свернули к залу совещаний. Это был просторный, светлый кабинет, который рассекал длинный стол в форме буквы «Т». Над креслом начальника висел портрет вождя, на других стенах – агитационные плакаты, растяжки с лозунгами и географические карты. В шкафах хранились бережно подшитые папочки, на ажурной салфетке стояли наполненный водой графин и сиявшие от чистоты стаканы.
Тихомиров втолкнул меня внутрь и закрыл за собой дверь. Смородин, по-хозяйски устроившись во главе стола, задумчиво тер подбородок. Он положил четыре ложки сахара в чай, заваренный в стакане с подстаканником, и размешал. Дужников налегал на овсяное печенье, а чай пил только для того, чтобы смочить сухое горло. Лагерное радио с улицы не без гордости сообщало, что 10-я бригада (в ней состояли Федины дружки) вчера выполнила план на 140 процентов и получила поощрение – полтора килограмма хлеба и горстку урюка каждому.
– Здравствуйте, граждане начальники, зэка Адмиралова, статья пятьдесят восемь, десять, по вашему приказанию прибыла, – скороговоркой выговорила я.