С тех пор как я освободилась из ШИЗО, Смородин ни разу не заходил на склад и вообще не проявлял любопытства к моей персоне. Я увидела его только тогда, когда он искал в столовой одного из культоргов и стал свидетелем стычки между Зайкой и суками. Петя по своему обыкновению ел баланду, не отходя от окна раздачи. Он протянул Наташе дырявую миску (есть из общей посуды ему запрещалось), придерживая дно рукой, и та аккуратно налила ему суп. Пустая вода сочилась между пальцев мальчика, и он второпях начал лакать, а после вылизал мокрые ладошки. В этот миг его настигли четыре урки. Они криво ухмылялись и спрашивали, как Зайку все-таки величать – Петей или Полей? И куда запропастилась его юбочка?
Никогда еще подросток не выглядел таким затравленным. Он втянул голову в плечи, как-то осунулся, по-детски скосолапил ноги, начал дрожать и искать лазейку между бандитами. Лазейки, к его несчастью, не нашлось.
Смородин буквально остолбенел от открывшейся ему сцены. Сначала он насторожился. Потом побагровел. Долго колебался, думая, что бы предпринять. В конце концов он просто подошел и рявкнул на сук так, что пригнулись не только они, но и все, кто находился поблизости. Наташа охнула и выронила полную миску, учетчик в придурочном закутке подавился пирожком, у конвоира на улице заткнулась лаявшая собака.
Красные дернули прочь. Петя исподтишка посмотрел на своего спасителя. Он не проронил не слова и вообще будто онемел, однако скрыть гамму чувств в глазах он не смог. Зайка был рассержен, до смерти напуган и в то же время благодарен. Вор – благодарен служивому…
Смородин склонился над ним: проверить, заживает ли рана на горле. Но мальчишка вдруг вспомнил, кто он таков и с чем его едят. Он отпрянул и глубоко, очень глубоко замкнулся. Подполковник передернул ртом, досадуя на собственную бестактность, а затем, сохраняя дистанцию, стал что-то вполголоса говорить Пете. Зайка слушал и растирал ботинком капли супа на полу.
Перед отъездом Юровский снова пригласил Ильиничну на склад, чтобы побеседовать втроем. Мы с ним не обменивались взглядами, не садились близко друг к другу и вообще не проявляли никаких признаков бушующего романа. Это наше поддельное равнодушие как раз и убедило старуху в правдивости слухов. Она закатила глаза, мысленно прочитала молитву и послала мне укорительный сигнал, который я, само собой, проигнорировала.
Юровский распинался, что в Заполярье грядут первые заморозки – а это значит, что в рационе пора увеличивать количество мяса и рыбы. К ноябрю мы должны были приблизиться к норме и выдавать по 200 граммов мяса в день на человека. Ильинична кивнула.
Смородину он поручил проехаться по лагпунктам с новой политической лекцией и одновременно подготовить культурную программу к 33-й годовщине Октябрьской революции. Та́к он не просто занял подполковника делом, а практически утопил его отдел в работе – ведь сначала нужно написать доклад, составить расписание командировок, потом добраться до всех ОЛП и обсудить с начальниками лагерей проведение праздника. А поскольку Олег Валерьевич всем сердцем любил свою работу, у него вряд ли нашлась бы свободная минутка на меня.
Юровский уехал до рассвета. Он аккуратно сложил свои вещи в чемодан, побрился, надел вычищенную и выглаженную накануне форму и пошел на пристань, где его поджидал катер в Игарку. Из Игарки Андрей должен был вылететь в Москву.
Пару недель обойдемся без происшествий, убеждала я себя. Ничего не случится за какую-нибудь пару недель. И все же меня тревожило странное, сосущее нутро чувство – будто землю выбили из-под моих ног и я теперь парила в невесомости, гадая, куда же меня занесет.
Это было чувство уязвимости. Безоружности. Беспомощности.
Без происшествий не обошлись, конечно. Стоило катеру Андрея сгинуть в ночном мраке, оставляя после себя лишь тихое тарахтение мотора и плеск волн, и стоило вохровцам в отсутствие начальника выдохнуть и почувствовать себя свободнее ровно настолько, чтобы тихонько прикорнуть, как Рома Мясник собственной персоной пробудился, лениво потянулся на простынях и вышел на охоту, каким-то чудом исхитрившись открыть дверь барака. Вор действовал в одиночку, как в былые наемнические времена. Пройдя легкой поступью мимо постов сонной охраны, он притаился в засаде и, не проявляя ни малейшего нетерпения, принялся смирно ждать. Рома ждал бы час, ждал бы три, ждал бы сутки, не двинувшись с места – таки он был матерым охотником, – но этого не понадобилось, он слишком точно все просчитал.