Три пристальных взгляда – Олега Валерьевича, Дужникова и Сталина – прожгли меня насквозь. Напротив особиста сидел еще Полтавченко, но он прятал свои глаза-бусинки, притворяясь, будто оказался здесь случайно.
– Добрый день, Нина, – неожиданно приветливо поздоровался Смородин, покровительственным жестом указав на стул. – Прошу тебя, присаживайся.
Я замешкалась на секунду, а потом заняла место рядом с Полтавченко. Тот насупился еще сильнее, приложив ладонь ко лбу. Смородин хлебнул чайку и лениво придвинул к себе папку. На обложке значился мой порядковый номер.
Личное дело! У меня вспотели ладони.
Подполковник же нарочно тянул. Он смачивал пальцы слюной и не спеша перелистывал страницы. Медленно читал, блуждая по строчкам так, словно держал в руках не свод сухих фактов из биографии, а коллекционное книжное издание с красочными иллюстрациями. Корявый, размашистый, торопливый почерк сообщал дату и место моего рождения, образование и специальность, социальное происхождение и семейное положение, партийность, адрес, по которому я проживала на момент ареста, рост, цвет моих глаз и волос… С фотокарточек на Смородина смотрела взбаламученная я, собирающаяся до шести вечера разобраться с горе-следователями Лубянки и отправиться домой. Дужников скучал, тупо уставившись на производственный план. У него лежала зачетная книжка с моей фамилией. Я стала судорожно теребить пуговицы бушлата.
– Итак, Нина, – разрушил тишину Смородин, оторвавшись от личного дела, – ты у нас осуждена за антисоветскую пропаганду. Посмотрим…
Он снова облизнул пальцы и перевернул страницу.
– Отбываешь наказание на пятьсот третьей стройке один год и второй месяц, в общей сложности приговорена к десяти годам.
– Так точно, гражданин начальник.
– А ты недурно устроилась за столь короткий срок, – без тени злости и упрека заметил Смородин, сморщив лоб. – На общих почти и не работала, хотя твое телосложение вполне позволяет заниматься физическим трудом. Ты достаточно сильна, здорова и вынослива, чтобы валить лес и возводить насыпь. Если бы у нас тут имелись угольные шахты, справилась бы и там. Но, увы, тебя перевели на кухню, поближе к теплу и еде.
Я угрюмо предвкушала продолжение.
– Ты же понимаешь, какая это исключительная привилегия, учитывая твои молодость и способности? Учитывая твою вину перед советским народом? – Он кивнул себе сам – на этот вопрос можно было не отвечать. – Когда в ГУЛАГе разрешили использовать осужденных для работы на территории лагеря, подразумевались зэки, которые получили срок не за преступления против государства. Так что ты должна нам прямо-таки ручки целовать за снисходительность.
– Благодарю вас за доверие, – сдержанно сказала я, не поднимая головы.
– Ну-у-у, Ниночка, мы же не о пустяках каких беседуем, – не удовлетворился моим лицемерием Смородин, откинувшись в кресле. – Ни много ни мало о должности завскладом. Надо бы проявлять больше энтузиазма, чтобы показать свою преданность, чтобы…
Олег Валерьевич глянул на особиста и защелкал пальцами, пытаясь выразиться яснее.
– Доказать благодарность на деле, – подсказал Дужников, взяв из вазочки печенье и закинув его себе в рот. Крошки сыпались на мою зачетную книжку.
– Да! В точку. Мы судим людей по их поступкам. А в твоих документах, на минуточку, уже имеется запись, характеризующая тебя как персону нелояльную, – Смородин ткнул в мою сторону карандашом. – Воровство – серьезное правонарушение. Но мы предоставляем тебе возможность обелить свое имя. Для этого нужно выполнить одну нашу просьбу.
– Какую? – я разволновалась пуще прежнего.
От них это, к сожалению, не укрылось.
– Сущий пустяк! – воскликнул начальник политотдела с улыбкой. – Видишь ли, некоторые преступники не желают вставать на путь исправления. Более того, они осмеливаются и дальше затевать злые умыслы, чтобы навредить советской власти. У тебя есть шанс исполнить добрую, полезную, благородную роль. Присматривайся к таким вот врагам, слушай их, а затем информируй меня, Полтавченко или Дужникова. Ерунда, не правда ли?
Мне показалось, что Сталин сощурился. Я отвернулась от него.
– То есть вы предлагаете мне роль стукачки, – перевела я.
– Ну зачем драматизировать? – пропел подполковник приторным голосом. – Я предпочитаю говорить «осведомитель» или «информатор». Звучит лучше, не находишь? Выбери одно из двух или называй себя, как твоей душеньке заблагорассудится. Чай будешь?
– Гражданин начальник, мне очень жаль, но я не подхожу под критерии… осведомителя. – Я поневоле сморщилась, словно попробовала это слово на вкус.
– Не соглашусь, – решительно запротестовал Смородин. – Почему же не подходишь?
– Я… – я закусила губу. – Я живу не в общей зоне, а на складе!
– С чего ты решила, что нам требуется информатор в женской зоне? – он резко втянул голову в шею, отчего появился второй подбородок.
– Там у нас все схвачено, – тихо подтвердил Полтавченко. Его бусинки потеплели. Видать, Олечку свою припомнил.