Меня ловко подняли на руки и понесли к вагонке у печи. Я визжала. Голос срывался, горло драло, но я истошно визжала, направляя свой крик за стены барака, к мужским, женским жилым зонам, к кухне, где уже никого не было, к родному складу, к пустующей избе полковника, к жителям поселка, к леденевшему Енисею, к промерзавшей тайге. Ильинична расчесывала седые волосы перед сном, овчарки на псарне заглатывали кашу с мясом, Олечка, распластавшись голышом на столе, томно курила в кабинете Полтавченко, медведь в лесу, готовясь к спячке, бродил в поисках пищи, капитаны вели свои буксиры, пароходы и лесовозы на зимовку в Игарку, в городской больнице ссыльная немка рожала близнецов, ночная бригада рыбаков расставляла на Енисее снасти, Андрей спал в просторной кровати гостиничного номера, а я визжала, угодив в смертельную ловушку.
Несмотря на все мои попытки вырваться, меня уложили на матрас, сняли бушлат и ботинки. В открытый рот затекали горячие соленые слезы. Рома придавил мое тело. Он был тяжелым. Мой разум старался не сбегать в панике, он оставался здесь и напоминал, что сопротивление лишь усугубит и без того безвыходное положение дел, но жажда жизни, текшая в моих жилах, не позволяла смириться, она заставляла бороться до последнего вздоха, чего бы мне это ни стоило. Я билась, кусалась, лягалась и тем самым приводила живодера в мальчишеский восторг.
– Как думаете, пацаны, Юрка заслужил, чтобы мы потрепали его маруху26? – спросил Рома у своих дружков, пока я пыталась попасть коленями промеж его ног и высвободить стиснутые руки.
Черные одобрительно загомонили.
– Опа! Романист смылся! – прорезался в шуме голосов насмешливый крик Психа.
Мясник замахнул руку и влепил мне пощечину. Она была сильной. Очень сильной, несравнимой с пощечинами лубянских конвоиров и Тихомирова. Мускулы на Роминой груди заиграли, войдя в азарт. В воображении возникли картины, мучившие меня в перерывах между допросами у следователей. Это были картины настоящих пыток, которых мне так и не довелось прочувствовать на себе. Громов не врал: удары мешками с песком не самое страшное, что можно сделать с человеком. Я представляла, насколько невыносимым могло быть насилие и как под его воздействием ломались даже самые терпеливые и самые сильные люди. Теперь я надеялась только на одно: чтобы сознание спасло меня, отключившись до того, как «предварительные ласки» Ромы закончатся.
Он сел сверху, обхватив длинными ногами мои еще более длинные ноги, и продолжил бить по щекам. Потом из-под матраса достал припасенную заточку, сделанную из гвоздя, и проверил ее остроту, проведя по кончику подушечкой пальца. Острие впилось в мою кожу на запястьях, недалеко от вены. Прощаясь с жизнью, я молила свое сознание, чтобы оно отключилось побыстрее, но сознание упрямилось и не желало пропускать последние минуты. Впрочем, Рома оставил запястья в покое. Он задрал мои свитер с майкой и уколол заточкой сначала подмышки, затем грудь. Стыда я не испытывала. Меня беспокоило только то, что я была беспомощна, что я была не в состоянии себя защитить. Заточка опустилась к низу живота, и я стала отчаянно извиваться, но тем самым, увы, лишь позволяла ей делать еще более глубокие порезы.
Рома знал обо всех самых чувствительных зонах на женском теле. Он не спешил.
Не зная, куда деться от этой заточки, я мотала головой, оглушая саму себя своими криками. Ах, Громов, Громов! Страх настолько подавил меня, что я допустила слабую мысль: надо было все-таки уступить этому бабнику, черт меня дернул следовать глупым принципам! То, что мне предстояло сейчас, не шло ни в какое сравнение с тем, что предстояло на госдаче!
Капала кровь. Изо рта изрыгались ругательства, которых я никогда не употребляла и которых, как мне казалось, даже не знала, но они лились откуда-то из глубин памяти ровным, уверенным яростным потоком. Роме ничего не стоило сдерживать меня и одновременно мучить, я же истратила все свои силы, но не сдвинула его ни на йоту. Я даже не могла вырвать у него эту заточку, чтобы перерезать себе горло.
– Выносливая! – смеялся авторитет. – Какую мусор породистую подогнал!
Я все-таки извернулась и стукнула коленом ему в промежность. Туда, куда целилась, не получилось, но в ягодицу тоже неплохо. Рома теснее сжал мои ноги, а я, воспользовавшись секундным замешательством, вгрызлась зубами в его предплечье. Я мало чем сейчас отличалась от дикого животного.
Вор резко ударил меня в шею сбоку. Я застонала и разомкнула челюсти. Был задет блуждающий нерв. Голова кружилась, я едва не потеряла сознание. К сожалению, не потеряла.
– Здравствуй, Рома, – поздоровался кто-то у входа.
– Занят! – был ответ. – Канай давай отсюда.
– Может, сыграем в карты? – не унимался мужчина.
– Ты? В карты? – усомнился Рома. Я услышала шипение зажигавшегося огня – авторитету прикурили самокрутку.
Меня колотило от истерики. Горло сводило спазмами. Я задыхалась. Сначала становилось холодно, потом жарко, пробегали мурашки – то тут, то там…
– Да, – подтвердил говоривший. – Поставим на кон эту девушку. Согласен?