– Вот так и получается, Вася, – послал Мясник нарядчику саркастическую и вместе с тем печальную улыбку. – Сначала они на притеснения скулят, погодя пасуют перед мусорами, потом по рельсу бьют. Слабая он порода, этот человек. Больно печется о своей шкурени. Люди предадут друга, предадут мать, предадут веру, они самих себя предадут, если их в угол загнать. А в угол их загнать легко, иногда они сами туда дорогу ищут, еще и любить его начинают, уголок-то свой скромный. Людей в грязи плескают – они находят грязь приятной и целебной; их бьют – они хнычут: поделом нам, поделом; их дрессируют – они машут хвостами и хавают колбаску. Люди – кусок пластилина, его только разогрей маленько, и вот он уже податливо мнется в пальцах, лепи ты из него что вздумается. Они сами и виноваты в том, что на них узду надели, сами виноваты, что строем идут в ногу, что их кнутом понукают, что их стреляют за углом, если заболеют или срок службы подойдет к концу! Люди не помнят о том, что они лягаться умеют и скакать на всех парах, они забыли, что это за чувство, когда свободный ветер гудит в ушах. Они ускоряются, когда их поторапливают шпоры, и останавливаются, когда натягивают поводья. Им хочется мирно существовать, растворившись в толпе, и для этого они поверят во что угодно, только бы не проявлять себя. Стая никогда не последует за несправедливым, жестоким вожаком. Стадо идет туда, куда его гонят.
Закончив, Рома облизнул губы и обвел глазами свой клан. Было в его взгляде что-то отстраненное, грустное, смиренное.
– Мы в расчете, да, Вася? – заключил Мясник.
– Угу, – опомнился тот.
– Тогда чего телишься, рви когти, фраер, – подмигнул ему Рома и рухнул на свою шконку, не забыв прихватить с собой бутылку разведенного спирта.
Я хватала ртом воздух, плача уже по привычке. К счастью, Вася оказался куда расторопнее. Он надел на меня ботинки с порванным бушлатом, растолкал законников, схватил меня за руку и потащил вон, на улицу.
Мы выбежали наружу и остановились, парализованные. По нашим лицам смачно хлестали порывы холодного ветра – он словно хотел привести нас обоих в чувство. Я не замечала, как ветер проникал под распахнутый бушлат, Вася не замечал, что позабыл у воров свою шапку. С черного неба валил первый в этом году снег.
Подлое воображение рисовало разъяренного Смородина. Натравив на меня Тихомирова, который снова выломал мне руки, он возвращался к Мяснику и настаивал на выполнении уговора. И на этот раз Вася помочь ничем не смог – его заблаговременно перевели на 501-ю стройку, в Салехард, на другой конец маршрута Трансполярной магистрали.
Я остановила неугомонную фантазию. Все было позади.
Вокруг не было ни души, разве что часовые ежились на вышках. Я хотела поблагодарить Ваську, но никак не могла скрепить плывшие в голове слова хотя бы в одно предложение. Так и мялась, открывая и закрывая рот. Снежные хлопья припорошили его рыжие волосы и широкие плечи, застряли в золотистых ресницах.
– Ты белая как простыня, – вывел он нас обоих из оцепенения. В ответ я выдавила что-то среднее между улыбкой и нервным тиком.
Вася шумно выдохнул и захватил меня в объятия. Мы жались друг к другу минут пять, жались нежно, голодно, со всей мощью душевных порывов, пока он не коснулся своими губами – моих. Осторожно так, легко, с щемящей деликатностью. Я не отстранилась, и Вася, вдохновившись на следующий шаг, опустил ладонь на талию. Поцелуй его становился все горячее. Спустя минуту он понял, что лед не тронулся и не собирался трогаться и что моя безучастность – скорее отказ, нежели согласие…
– Ты любишь другого, да? – прошептал он с сожалением.
Я кивнула, не видя ничего – слезы размыли мир вокруг.
– Его?
Я еще раз кивнула.
– Прости меня, Вася.
– Ну, будет тебе! – грустно улыбнулся он. – Что я, не понимаю…
Вася прижал меня к себе обратно, позволяя проплакаться вдоволь. Так я и поступила. Сам он держался. Через силу, но держался же…
– Как ты там оказался?
– Миколенко в моем бараке живет…
Мое везение граничило с чудом. Тот самый романист, тискавший ворам Толстого этим вечером, был соседом Васи!
– Я думала, что не переживу эту ночь, – пролепетала я. – Мы оба не должны были ее пережить.
Он гладил меня по непокрытым волосам. Я втиснула озябший нос к его горячей шее. Часовой, тоже замерзнув, начал вытоптывать на вышке. Обнаружив нас внизу, он насторожился.
– Пора идти, иначе привлечем внимание охраны, – сказал Вася.
При мысли о том, что придется ютиться на продовольственном складе в одиночестве, у меня скрутило желудок. Мой спаситель озадачился, почесав рыжий затылок.
– Спрятать бы тебя куда-нибудь от греха подальше, пока страсти не утихли, – рассуждал Вася вслух. – Да и мало ли чего уркам по пьяни в башку взбредет…
Озираясь по сторонам, он беззаботно насвистывал. Первый шок у него уже прошел. Вдруг он повернулся в противоположном от склада направлении:
– Нашел! Вперед!
Землю потихоньку укрывала белая пелена. Крупные пушистые снежинки плясали в свете фонарей. Мы вышли из мужской жилой зоны, миновали почту, баню и вот встали у портновской. Я с удивлением посмотрела на Васю.