Я плохо разбиралась в карточных играх, но слышала, что эту, особо популярную в тюрьме, называют бура. Она сложнее дурака, но и тут нужно было заработать максимальное количество очков. Выигрывал тот, кто набирал 31 балл и больше. Бестолковый Васька! Он же наверняка не умел в буру, не знал правил. Дорогой мой Васенька!..
Тем не менее бестолковый Васька не задавал вопросов. Рома выдал ему и себе по три карты. Игра началась.
Мясник развязно посасывал самокрутку и буравил Гриненко взглядом. Он чувствовал, что неумелый фраер нервничает, и искусно подпитывал его страхи. Издевался над противником, рассказывая об участи проигравших. Потешался над его неопытностью. Выбивал из Васи победный дух, рассуждая, как будет насиловать меня на его глазах. Иными словами, он провоцировал на ошибку. Распаляясь от собственной речи, Мясник достал заточку и коснулся острием своего горла. Он приговаривал, что кожа на моей шее гораздо нежнее, ранимее и что он уже это проверил… Вася едва не выронил карты. На его лбу выступил пот, но он был сосредоточен на игре.
Последние мои надежды разбились вдребезги, когда Рома расслабленно, как-то удовлетворенно откинулся на спинку стула. Его карты были скрыты от меня, но я видела сквозь их рубашки – Мясник набрал 31 очко или какую-то выигрышную комбинацию и ждет своей очереди, чтобы вскрыться. Воры вместе со мной уловили победный сигнал. Загремели кружки, чокнулись бутылки, затопали ботинки.
Я рыдала.
– Бура, – объявил Рома.
– Москва, – выдал Вася с каменным лицом.
Я не понимала, что происходит, однако гул как-то сам собой стих, словно убавили звук на радиоприемнике. Гриненко выложил на стол комбинацию из трех тузов – как выяснилось, победную, бьющую буру. Лицо Мясника перекосилось. Склонившись над картами, авторитет потрясенно изучал их, и выглядел он при этом так, будто первый раз в жизни прозрел.
Гриненко спрятал под стол трясущиеся руки. Рыжие волосы на его макушке сами собой взъерошились, веснушки прыгали на носу. Минута, пока мы ждали вердикта, длилась вечность.
– Жучара! – внезапно воскликнул главарь, требовательно вытянув руку. Гриша Вологодский передал ему кружку со спиртом. – Как ты это провернул?
Рома плеснул спиртное в рот не сморщившись и занюхал своей шапкой, валявшейся под боком.
– Отец все детство учил играть, – Гриненко тяжело сглотнул – то ли от пережитых эмоций, то ли от грустных воспоминаний об отце, то ли от охоты самому хлебнуть спирту.
– Свой? – спросил Рома, имея в виду законников.
– Нет, да и не сидел никогда, – ответил зеленый. – Азартный он был, когда рубился, обо всем на свете забывал. Мать уж и не удивлялась, почему он дома не ночевал, не спрашивала, откуда деньги несет.
Авторитет в знак уважения склонил голову. Вася не разделил его восхищения.
– Да он, по ходу, талант, батя твой, – заявил Мясник. – Давно меня не раскручивали. А я много шулеров повидал на своем веку…
Он снова погряз в раздумьях, вертя в руках бутылку. Разинув рты, воры слушали авторитета.
– Ну что ж, Вася, – подытожил Рома в конце концов, шлепнув себя по колену, – ты заслужил выигрыш.
– Мусор взбесится, – вклинился Картавый.
– Пусть бесится, мне-то что, – посерьезнел Рома. – Я ему ничего не обещал, кроме как Польку отпустить. Странные ты речи толкаешь, Леня.
– С мусорами якшаться – это тебе по другому адресу, – поддакнул Вологодский, кивнув в направлении барака сук.
– В точку, Гриша, в точку, – сказал авторитет с одобрением, почти что с лаской. – Я не Федя. Я не веду скользких дел и не позволю кому-нибудь назвать меня фуфлыжником. Фраер честно выиграл деваху. У мусора свои подкопы, они меня не колют. Шестерить Смородине я не намерен. И тебе, Леня, не советую.
Картавый пристыженно отошел в сторонку.