В глазах Феди отразилась тихая, скрытая в закоулках сердца зависть.
Я не знала, радоваться мне, что Смородин с особистом избежали трагической участи, или грустить, поэтому натянула дежурную улыбку и в сотый раз мысленно поблагодарила Васю за второй день рождения в своей жизни. Осмотрев мои синяки, ссадины и волдырь на ладони, Баланда стал распинаться, что я легко отделалась и что «фраер меня буквально с того света выволок».
– Федя, послушай, – перебила я его, – Смородин и Рома договаривались о двух женщинах взамен Пети.
– Какого Пети? – Баланда закручивал махорку в папиросную бумагу. – Дырявого, что ли?
– Зайку, да. Выходит, будет вторая жертва, помимо меня. Можно…
– Не лезь в их терки! – строго отрезал вор, заложив самокрутку за ухо-лопух. – Если у Ромы кто-то в кабале, он и с того света достанет, чтобы плату получить. Ты тут ничего не исправишь.
– Так ведь жизнь человека на кону, – заикнулась я.
– Так это жизнь какого-то другого, чужого человека, – не проникся Федя моим состраданием. – Главное, что не твоя. Кому важны чужие люди?
Я ждала Смородина утром, в середине дня, после обеда, поздним вечером, когда заключенные разбредались по баракам, а начальство – по домам. Иначе говоря, я ждала его каждую минуту после той злополучной ночи. Я никогда не оставалась одна; меня навещали Федя, Вася, Наташа, Евдокимов и даже Захаров с Хмельниковым, а пара заключенных долго ремонтировала разбитые окна на складе, к тому же график командировок начальника политотдела был составлен таким образом, что свободного времени у Смородина попросту бы не нашлось. И все же я была уверена, что он выделит окошко для встречи тет-а-тет. Разве мог он смириться с этим неожиданным, почти фантастическим освобождением? Но предчувствия подвели меня. Смородин не совался в первый лагпункт. Дужников тоже куда-то запропастился…
Впервые за 31 год я купила себе папиросы. Пачка «Беломора» за день была выкурена наполовину.
Лежа без сна в своей койке, я услышала шум с улицы. Сквозь равномерное тиканье часов, шорох голых ветвей деревьев и завывание ветра просочился глухой стук сапог по остывшей, покрывшейся снегом земле.
Это был Андрей. Тот самый Андрей, который мог сюда и не вернуться.
Он крепко стиснул меня своими сильными руками. Так крепко, что аж ребра заболели, в легких кончился воздух, из груди вырвался вскрик. Мои ноздри втянули запах шинельного сукна, мороза, табака, одеколона и его кожи. Этот запах сулил тепло, нежность и любовь.
– Родная, милая моя… – хрипло шептал Андрей, покрывая мои щеки поцелуями. – Жива, черт возьми…
– Ты здесь… наконец-то здесь… – бормотала я в ответ.
– Я здесь, с тобой, – говорил Андрей невпопад, явно не слыша меня.
– Я думала, больше не увижу тебя, – шмыгнула я носом.
Он прижался сухими губами к костяшкам моих пальцев. Вздрогнув, будто очнулся ото сна, Юровский ринулся к койке и зажег керосиновую лампу. Темное помещение озарил теплый свет. Я жадно вглядывалась в бледное лицо своего мужчины, но не узнавала любимых черт. Это лицо будто принадлежало чужому человеку. Оно ожесточилось, постарело лет на пять; белки глаз покраснели, между бровями залегла ранее неприметная морщинка. Солнечный, безмятежный взгляд, спасавший меня в приступы гнева, стал тяжелым, беспокойным и каким-то… помешанным, что ли. Челюсть была сжата наглухо.
Счастье долгожданной встречи омрачилось.
– Собирай вещи! – то ли попросил, то ли приказал Андрей. – Ты переезжаешь ко мне. Возьми самое необходимое, завтра заберем остальное.
И хотя я еще не успела начать пререкаться, он с раздражением бросил вдогонку:
– Собирай, Нина! Больше никаких пряток!
Это было глупо, очень глупо, однако я не стала с ним спорить – в таком состоянии он не был способен мыслить здраво. Самый рассудительный голос советовал мне сейчас послушаться, а завтра рассказать про вызовы начальников в Игарский райотдел МГБ и растущий интерес особистов к нашим персонам. Прикусив язык, я молча переложила первые попавшиеся под руку вещи в сумку. Андрей закурил прямо на складе, не удосужившись выйти на улицу. И как закурил-то! Он по-пацански держал папиросу подушечками всех пяти пальцев и так втягивал дым. Втягивал жадно, глубоко, точно провел пару минут под водой и не мог отдышаться или мучился от боли, ослабить которую под силу было только никотину.
Мы заперли склад и пошли к его избе. Вахтер, не сразу узнав начальника, в замешательстве пробасил: «Здравия желаю, товарищ полковник» – и махнул мне рукой, не проверяя пропуска. В окнах дома, укрывшегося посреди еловой рощи, мерцал слабый свет от печи.
Андрей вскочил на веранду и попробовал открыть дверь, но у него ничего не получилось. Руки его потряхивало, ключ не попадал в замок. Он вздохнул и медленно выдохнул. Отсчитал про себя: раз, два, три. Ключ повернулся.
Войдя внутрь, он сбросил сапоги у порога – именно сбросил, а не поставил на стойку – и направился к печи. В избе было тепло, но Андрей очень замерз и торопился подкинуть углей.