– Андрей Юрьевич, ну слава богу! – воскликнула повариха Вера, приложив руку ко рту. – Воротились! Голубчик вы мой! А я-то думала, в беду какую попали! Ох как я молилась-то за вас, дорогой вы мой… А чего вы такой бледный? Не ели, поди, давно…
Увидев меня, стягивающую валенки, Вера не удивилась. Больше всего ее беспокоил хмурый хозяин дома. Выяснив, что ужинать мы не будем и чаю не желаем, Вера, полная тревожных дум, удалилась к себе в комнату.
Пламя в печи разгоралось. Андрей потер замерзшие руки. Чемодан его был брошен у входа, шинель – на кресло, ключи – на стол, но весь этот беспорядок ничуть не коробил педантичного мужчину. Он выкурил еще одну папиросу и, не до конца затушив ее в стеклянной пепельнице, схватил меня за руку и потащил в ванную. Там он стянул всю одежду с себя, затем с меня. Задернул белую шторку и включил душ. Вода постепенно прогревалась, наполняя паром комнату. Под воздействием тепла окаменевшие от напряжения мышцы Андрея расслабились. Он прижал меня спиной к прохладному голубому кафелю и с упоением потерся о щеку носом.
В следующей сцене не было ровным счетом ничего романтичного или эротичного. Он легко водил ладонями по моему телу, обходя раны от заточки, скользил губами по синякам, прикрывал ожог на руке от капель горячей воды, чтобы мне не было больно. Он медленно входил в меня и замирал, а потом опять начинал плавно двигаться. Это была одновременно самая ленивая и самая эмоциональная близость за всю нашу жизнь. Мы не искали ни наслаждения, ни нежности, ни удовлетворения, мы лишь хотели почувствовать друг друга, убедиться, что оба живы и невредимы.
После душа он уложил меня в постель и сказал, что ему нужно ненадолго отлучиться. Я без задних мыслей укрылась одеялом и закрыла глаза, решив, что ему нужно просто успокоить нервы глотком спиртного перед сном. Но из гостиной донесся не звон стекла. А щелчок.
Андрей не пил. Он зарядил пистолет и снова надел шинель…
Страсти, разбушевавшиеся в ту минуту, подняли на ноги перепуганную Веру. Юровский сжимал оружие, хлестко матерился и рвался наружу, к дому Смородина, а я орала, сама не своя, висела на нем и умоляла одуматься. Не объясняясь, не оправдывая несвойственной ему бесчеловечности, Андрей уворачивался от моих цепких рук и отталкивал досадную помеху. Он был слеп от ярости. В глазах полыхал жутковатый огонек. Это была жажда крови, жажда возмездия, жажда искромсать врага на части.
Много позже я спрашивала у себя самой: почему защищала Смородина, что аж посадила голос и оторвала с кителя Андрея погон на левом плече? Заслужил ли Олег Валерьевич того заступничества, тогда как сам не проявил ко мне милосердия?
Старания мои не прошли даром. В конце концов Юровский отложил пистолет и рухнул на диван, закрыв лицо руками.
– Ты не убийца, – заявила я отрывисто.
– Нет, не убийца, – согласился он и сокрушенно покачал головой.
Верочка, стоявшая в проеме, перекрестилась. Я спрятала оружие в сейф и мягко потянула его в спальню.
Внезапный срыв застал меня врасплох. Я не привыкла видеть Андрея сокрушенным, потерявшим контроль над своими эмоциями, слабым, и не понимала, как утешить его; поэтому я сделала то, что хорошо умела: я бросила его в постель, забралась сверху и отвлекла от отчаянных мыслей ласками и сладким воркованием на ухо. Спустя час морщины на его лице разгладились, взгляд просветлел и стал более осознанным, мышцы, окаменевшие было вновь, обмякли. Мы лежали и тупо смотрели в потолок.
– Спасибо, что остановила меня, – сказал он с неподдельным сожалением.
Мы закурили в постели. Да, это было отвратительно, но мы все равно курили в спальне. Я рассказала ему о событиях той ночи. Он – о том, что плохо помнит, как ехал обратно в Ермаково. Как выяснилось, ему уже было известно, что местные эмгэбэшники собирают материалы для его дела.
– Шьют сразу антисоветскую организацию, в которой я руководитель. А инициатива исходит из самых верхов, от нашего с тобой общего знакомого. Не простил мне Громов, что я такой неисправимый…
Слез у меня больше не осталось. Несколько минут мы курили молча. Его «Казбек» закончился, перешли на мой суровый «Беломор».
– Смородин говорил, что ты больше не вернешься.
– Мог не вернуться, если бы на совещании у Сталина плохо выступил, – кисло скривился Юровский, выдыхая белое облако. – Но я ему напустил пыль в глаза об опережении графика и о планах на текущий год. А что сданные мосты у нас деревянные, а не постоянные и что скорость движения поездов по отстроенным участкам не превышает пятнадцати километров в час, так это ему знать необязательно. Он был очень доволен и потребовал продолжать в том же духе. Руку мне пожимал, на банкете выпил за успешное строительство Великого Северного пути. Я давно понял, что для служащего самое главное – красиво отчитаться…
Он ворочался всю ночь. Иногда проваливался в дрему, неразборчиво бормотал себе под нос и просыпался вновь. В два часа он встал, чтобы хлебнуть-таки коньяку. Хлебал с полчаса, после долго лежал и жмурил глаза. Уснул за пару часов до подъема, тесно прижавшись ко мне грудью.