Всегда, когда у него была такая возможность, Юровский скитался по стройке, заруливая по дороге в попутные лагпункты. Он не любил опираться на доклады подчиненных и предпочитал контролировать все сам, ясно осознавая, что на бумаге можно написать все что угодно, только не правду. Он проезжал на поезде по новым участкам трассы, проверял объемы добычи гравия в карьерах, наблюдал за сплавлением леса по Енисею и за сенокосом, заходил в лагерные санчасти и на кухни, общался с заключенными, посещал шарашки. Эта его дотошность возникла еще в 1948 году, когда он, прибыв в мужской лесоповальный лагпункт, обнаружил завышение заявленной выработки аж в 10 раз. Начальника того лагпункта увели с конвоем прямо с делянки. Спустя месяц полковник без предупреждения грянул в колонию, расположенную возле будущей железнодорожной станции Костер, и увидел там толпы доходяг. Их кожа была покрыта красной сыпью, зудела и шелушилась. Десна кровили, зубы расшатывались и выпадали. Заключенные страдали непрекращавшимися поносами и рвотами, они были слабы. Пеллагра, цинга и куриная слепота сразили их поголовно, однако лечить больных никто не собирался и фельдшера не вызывали. Люди в таком состоянии продолжали работать. Норма хлеба по документам составляла один килограмм, как в Ермакове, фактически же заключенные получали 450 граммов, почти как в блокадном Ленинграде. Их часто избивали. Крепкие бараки были отстроены только для начальства, сидельцы спали в палатках, нередко отмораживая руки или ноги. В волосах их копошились вши. Робы лохмотьями свисали с их тел-скелетов, у многих не было ни шапок, ни варежек, ни масок на лицо. Крыша в ШИЗО представляла собой несколько палок, между которыми зияли широкие прорехи, то есть заключенные, попавшие туда зимой, вскоре отправлялись к 101-й бригаде, да и летом, в рое насекомых, мучения были пострашнее лубянских пыток, так что день на третий узники начинали хрипло молить о пуле в лоб. Начальника этого ада, лейтенанта Бойченко, приговорили всего к двум годам лишения свободы.
С тех пор Юровский не верил ни единой бумажке.
Но теперь все было по-другому. Андрей заперся, он почти что замуровал себя в своей ермаковской избе. Управление – дом – первый лагпункт, управление – дом – первый лагпункт, вот и все его передвижения в течение дня. Даже на реку Пур в поселок Уренгой, где был создан второй штат рыбаков 503-й стройки, он ехать отказался, несмотря на то что очень ждал этого события. Страх оставить меня одну перерос в нездоровую фобию, и она съедала его изнутри. Спал Андрей каждую ночь у меня на складе, согласившись хотя бы с тем, что жить с ним открыто я, как Катя, не смогу. Смородин тем временем исправно колесил по Заполярью и не появлялся в поселке. Я говорила Юровскому, что пора бы прекратить зацикливаться на произошедшем и возобновить выезды на стройучастки, чтобы отвлечься, но он в ответ лишь переходил на тот самый тон, который не терпит возражений.
В Игарку он не совался по еще одной причине: там его сразу же попросил бы к себе МГБ. Мы не знали, кто какие доносы пишет начальнику райотдела, и пишут ли вообще, и какие подписанные документы уже пришиты к делу, поэтому смутно догадывались, что однажды Андрея могут просто арестовать по ордеру. Каждую ночь мы проводили как последнюю.
Андрей стал задумчивым, рассеянным, он не мог сосредоточиться на работе и постоянно нырял обратно в свои размышления. Его не отпускало, он неустанно расследовал историю с моим спасением в четвертом бараке и действия Смородина в целом. Один за другим к нему приходили свидетели, проливавшие свет на ту черную снежную ночь. Так, юркий мальчишка, доставлявший полковнику уголь для печи, известил его о перестановках в жизни Пети Зайцева. Зайка съехал от законников и занял койку в бараке, где жили сливки первого лагпункта, самые влиятельные из придурков. То был единственный барак, помеченный красным вымпелом в знак превосходства над остальными. Вася, кстати, тоже жил там.
Петю забрали с общих и пристроили к Смородину помощником. Речей он, конечно, не писал и не толкал. Он выполнял мелкие поручения: отсортировать документы, сбегать на почту, передать приказ начальнику КВЧ Литюшкину. Никто из клана Мясника больше Зайку не трогал, ни в прямом, ни в переносном смысле. Суки тоже перестали задирать его, звать к колоколу. Юбки и платьица, столь излюбленные Ромой, полетели на помойку, вместо них Петя надел свитер, брючки и телогрейку, сшитые Хмельниковым специально под размер подростка. Новехоньким валенкам завидовал весь лагерь. Всё на Пете сидело тютелька в тютельку.
После мальчишки с углем Андрей вызвал к себе двух вохровцев, Белякова и Дьячкова.
– Тихомиров должен был утром доложить подполковнику Смородину и лейтенанту Полтавченко, как все прошло, – сказал Дьячков. – Еще ему поручили вызвать сто первую бригаду и лично убедиться в том, что… ну, в общем… похоронили.
Услышав это, Андрей сам мертвецки побледнел. Дьячков выдавил сочувственную гримасу и толкнул сослуживца в бок. Охранники суетливо ретировались.
Следующей в очереди была Ильинична.