Да, мы воровали еду, и это походило на священный ритуал. Мы сбивались в кучу и делили на равные кусочки то, что решили оставить для себя. Так, острый ножик аккуратно разделывал селедку и резал кусок свинины. Мы черпали из одной миски густую сметану или наваристый бульон, кромсали поровну кусок соленой оленины, отламывали ломти от буханки, хватали тушенку из банки, половинили куриные яйца. Никто не отбирал у другого, никто не борзел, никто не брезговал. Умри ты сегодня, а я завтра – таков был жизненный принцип рабочих заключенных, на кухне же действовали другие правила, тут жили по пословице «семья в куче – не страшна и туча». Не могу сказать, что мы объедались, нет. Мы были предельно осторожны. И всегда, когда появлялась возможность, мы варили лагерникам суп или кашу погуще.
Однажды вечером Ильинична, обратив ко мне свое полупрозрачное лицо с крючковатым носом, попросила помыть полы в столовой. Уборщицы в тот день были слишком заняты – зачищали следы после сабантуя эмвэдэшников. Закончив с посудой, я пошла в столовую и усердно терла половицы шваброй, когда сюда тихонько ступил полковник.
– Добрый вечер. – Юровский поозирался по сторонам, удостоверившись, что мы наедине.
– Здравствуйте, гражданин начальник! – выдала я бойко. Настроение у меня было хоть куда.
– Прекратите, – внезапно сморщился он. Неужто излишняя помпезность ему претила? – Просто Андрей… Юрьевич, идет?
– Идет.
Я сделала вид, будто не расслышала заминки перед отчеством, и отжала тряпку. Андрей Юрьевич! Как официально! Совсем не те сладкие словечки, которыми мы называли друг друга в солнечном Усове…
– Что скажете, Нина Борисовна? – поинтересовался полковник. – Как вам лагерь? Как работа?
Я приложила рукоятку швабры к плечу и вытерла пот тыльной стороной ладони. Косынка небрежно свалилась на затылок.
– Все лучше, чем тачку катить, – хмыкнула я и посерьезнела. – А вообще, на кухне замечательно, Андрей Юрьевич. Спасибо вам за предложение. Я и не смела рассчитывать на такую щедрость.
Начальник стал умиротворенным, морщины на его лбу разгладились.
– Подружились с женщинами на кухне?
– О, я влилась в коллектив сразу же, как только достала тазы с самой высокой полки. Раньше поварам приходилось вставать на табуретку и тянуться самим, они нередко спорили, кто полезет следующим. Так что иногда полезно быть великаншей.
– Понимаю, – улыбнулся он.
Его распирало любопытство. Юровский старался вести себя ненавязчиво, но вопросы сыпались из его рта градом, приводя меня в замешательство.
– А в жилой зоне как?
Я не проронила ни звука. Мой собеседник насторожился.
– Проблемы с соседями? – гадал он нетерпеливо. – С дневальной? С охранниками? С начальством? Что вы молчите? Вам выдали необходимую одежду? Комплект белья? Теплые вещи?
«Что ему нужно? – возмутился мой самый бешеный внутренний голос. – К чему этот допрос? Вечно эти чекисты мудрят! Тут что-то неладно!»
Я присела на край длинного стола, за которым заключенные обычно принимали пищу. Полковник напряженно наблюдал за мной.
– Странно, что начальник строительства и лагерей заботится об удобстве зэчки, – размышляла я вслух, почему-то не волнуясь о том, как эмвэдэшник отреагирует на такую вольность. Наверное, потому что Юровский пока еще ни разу не пытался ставить себя выше меня. – Разве должно вас беспокоить, как я тут устроилась? На кой вам знать, подружилась ли я с кем, не травят ли меня воровки, не матерят ли лагерщики?
Он сосредоточенно слушал. Лицо потемнело, но не от злости, а скорее от досады.
– Вы должны говорить мне: «Не хочу, чтобы ты работала, а хочу, чтобы мучилась», – процитировала я начальника Вятлага, о котором рассказывала Наташа. – Что я заслужила лагерный ад. Что вам по барабану, голодна ли я, сколько еще нагрузок выдержит моя спина, убьет ли меня воспаление легких или заколет урка…
Его брови сошлись на переносице, челюсть подалась вперед.
– Вы должны унижать меня, брезгливо «тыкать», презрев вежливое обращение, вы должны заставлять меня вкалывать до потери сознания, иначе зачем нужны концентрационные лагеря? – вопрошала я, вконец осмелев. – Разве чтут здесь человеческую жизнь? Разве пекутся о людях, если их можно заменить другими, когда истечет срок годности? Заключенные – ресурс неисчерпаемый, верно? Вот и зря вы со мной нянчитесь! Вытирайте об меня ноги, чтобы не забывала, кто я такая! Я – враг народа! Хуже скотины! Так зачем вы разговариваете со мной как с человеком? Тревожитесь по ерунде? Много чести, Андрей Юрьевич…
Он закусил губу – поди, больно, – переваривая мою речь.
– Помню, вы давным-давно страдали обостренным чувством справедливости, – добавила я приглушенно, опустив взгляд. – Но мне казалось, что за годы службы в МВД вы излечились от этой болезни.
– Думаете, все начальники лагерей сплошь тираны, чудовища, извращенцы? – отозвался Юровский резким, стальным голосом – со мной он никогда так не говорил. – Потому что никто другой не подойдет для этой работы, да? Мы – особая порода? Нам жизненно необходимо убивать, калечить, издеваться над слабыми? Черт возьми, я был о вас лучшего мнения!