Полковник начал ходить взад-вперед, маячить, как зверь в клетке. Спина его выгнулась, плечи потяжелели.
– Мы исполняем свои обязанности! – обрушился он на меня. – Служба такая, понимаете? Воля партии для нас – закон! И мы не можем его преступить! Ни одному из нас не под силу в одночасье все тут изменить. Это просто невозможно, какими бы ни были личные амбиции.
– Зачем же вы здесь? Вы?! – надрывалась я.
– В ГУЛАГе служат разные люди, как и в любой другой системе, Нина Борисовна, – воинственно сверкнул он своими серыми глазами. – Начальники лагерей тоже один другому рознь. Когда мне приказали занять должность в лагере на Дальнем Востоке, я сначала искал способы увильнуть – тоже считал, что не сгожусь на роль палача. А потом согласился. Знаете почему?
Вопрос был риторическим, но я все равно замотала головой.
– Можно сколько угодно ненавидеть систему, но пока вы вне ее – вы бессильны. Вы бесполезны. Можно осуждать несправедливость и не желать иметь с ней что-то общее, только это никого не спасет. Вот выйду я на Красную площадь и крикну: «Хватит убивать безвинных!» Мне за это – высшую меру наказания. Кому от этого станет легче? Что изменит моя смерть? Единственное, что хоть как-то повлияет на положение дел, – при любой возможности действовать в пользу людей.
– А какой начальник вы, Андрей Юрьевич? – с едва скрываемой иронией спросила я, не купившись на его оправдания. Пусть потешит свое самолюбие, пусть покрасуется передо мной, изображая рыцаря, у которого отобрали меч и доспехи!
– Я не святой и порой принимаю нелегкие решения, – с готовностью признался он, будто подталкивая меня: ну-ка, давайте, обвините еще в чем-нибудь! – Я отправляю заключенных на каторжную работу, даже когда они уже не идут, а ползут. Я наказываю их за неповиновение, если того требуют правила. Я повышаю норму, если нужно сдать участок досрочно. Но все-таки чувство человечности мне не чуждо – так было раньше, так осталось и сейчас. Надеюсь, вы когда-нибудь в этом убедитесь и перестанете смотреть на меня с таким презрением…
Я беззвучно охнула – не догадывалась, что мои эмоции столь ярко отражены в глазах. Он надвинул фуражку на лоб и вышел на улицу.
Вдыхаешь – и легкие опаляет морозом. Ноги несносно жжет под ватными штанами. Даже новыми, незаношенными штанами. Не спасает толстый свитер, купленный в лагерном ларьке. Образовавшийся на ресницах иней холодит нежную кожу под бровями. То же с волосами: если несколько прядок выбьется из-под шапки-ушанки – белая корка быстро обволакивает их. Подбородок и щеки немеют, и ты уже не чувствуешь прикосновения воротника телогрейки. Остановишься, замедлишь ход – мороз целеустремленно проберется через валенки, шерстяные носки туда, к пальчикам ног, что пытаются вжаться глубже, в теплую середину обуви. Вот что такое зима в Заполярье.
Снегопады случались тут непривычно часто. Над Ермаковом почти каждый день висели беспросветные тучи, которые кутали белой пушистой пеленой деревянные бараки, густые темно-зеленые леса, иссеченную белыми трещинами наледь на реках и отстроенные участки Трансполярной магистрали. А тундра, простиравшаяся ближе к Игарке, превратилась в белую пустыню, точно такую, о которой рассказывала Лида – когда неясно, где заканчивается земля и начинается небо.
Наступила полярная ночь. Нет, не скажу, что воцарился круглосуточный мрак, однако солнце не показывалось в течение всего декабря. Днем немного светлело – точнее, становилось не так темно. Температура колебалась от минус 25 до минус 35 градусов. Ветер порой не просто шумел, пробираясь в щели барака, – он визжал, гудел, пугал нас своими воплями.
Сегодня столбик термометра опустился до рекордных в этом сезоне минус 40, и все же мы чуть-чуть не дотянули до того предела, когда строителям позволяли не выходить на общие. Ввели только сокращенный трудовой день (то есть разрешали дольше и чаще греться у костров, а на базу-то возвращали в обычное время). Ежась от озноба, мы постоянно разводили огонь: то еще раз разогревали воду, то дольше варили суп – лишь бы жар пылал, размораживал наши заледенелые косточки.
– Прошлой зимой десять дней нерабочими были, – вдруг открыла рот обычно малоречивая Зоя Ильинична.
Она стояла у окна и наблюдала за оседающими к земле хлопьями снега. Иногда по занесенным тропинкам пробегали закутанные работники хоздвора, солдаты носили начальству уголь для печей. Дежурные часовые, засунув головы по самый нос в воротники оленьих дох, прыгали на вышках и потирали руки в пухлых варежках.
– Зато температура тогда впервые на нашей памяти достигла минус пятидесяти градусов, – добавила Ильинична, по-старушечьи причмокнув. – И потом долго держалась около минус сорока. Выли все, страх. Уж невмоготу было: несколько месяцев кряду, и такие безбожные морозы.