Фонари освещали в зловещей темноте сгорбленные спины зэков, скрипевшие тачки, деревянные трапы. Сорок минут отводилось на работу, 20 – на перерыв для обогрева. Работали медленно, а греться старались подольше, несмотря на понукания конвоя. Юровский выхаживал вдоль насыпи, сложив руки за спиной и опустив голову. Он походил на хищную птицу, которая кружит в высоте, но замечает каждый шорох и движение на земле. И хотя в такую стужу даже дышать было тяжело, полковник вовсю горланил, призывая лагерников работать энергичнее.
– Иначе каша остынет, а спирт выпьет охрана! – грозил он.
Резко воспряв духом, доходяги с восторгом замычали. Их бледные лица посветлели, стали подавать признаки жизни. Интересно, чего заключенным хотелось больше – еды или запретного, недоступного алкоголя? Думается мне, что манил их спирт, лечебный, все понимающий и всем сострадающий спирт…
Замысел Юровского принес свои плоды. Участок зашумел; серые люди ринулись в бой, двигаясь активнее и слаженнее, как трудяги-муравьи. Они тащили, сваливали, потом снова – тащили, сваливали, и шли минуты, и близилось окончание мучений, и оставались считаные метры до столов.
– Стоять! – ни с того ни с сего взревел начальник стройки.
Лагерники одновременно остановились и в страхе пригнулись. Стихло. Полковник вскочил на трап и, проворно петляя между строителями с тачками, навис над насыпью. Как посуровел его и прежде невеселый взгляд! Даже мне стало не по себе!
Мы с конвойным Дьячковым переглянулись, не понимая, что стряслось. Шепот понесся от того самого трапа вглубь толпы, вдоль маршрута будущей магистрали и, словно волна к берегу, приплыл к столам. Вон оно что! Стараясь облегчить себе задачу и быстрее добраться до заветного пира, бригады начали забивать «тело» насыпи обыкновенными ветками, которые раздобыли другие заключенные в лесу для костров. Они только сверху присыпали грунт, для видимости.
– Что не так, гражданин начальник? – сыграл один простофилю – или надеялся, что причина недовольства крылась в другом.
– Что не так? – раздраженно спросил Юровский. Он сознательно повысил голос, чтобы его слышали все. – Ваше сооружение просядет к чертовой матери без всякой вечной мерзлоты, вот что не так! Ветки, как же вас надоумило-то! Гуревич! От должности прораба отстранен. Бригадам – штрафной!
Обомлевший Гуревич собирался возразить, но его никто не слушал. Рабочие понурились, по-старчески скрючились. Я помнила жалкую долю, положенную штрафникам, и живот мой поневоле заныл от этих воспоминаний.
– Такая железная дорога непригодна для движения поездов! – драл глотку Юровский, обращаясь к каждому. – И в скором времени нам пришлось бы ее ремонтировать!
– А нам-то какая беда, это забота других бригад, – краем уха уловила я комментарий привалившегося к трапу лагерника.
– Все, кто пытается схалтурить, будут наказаны! – пролаял полковник, выпрямившись во весь двухметровый рост. Почти двухметровый. – Перекладываем порченый участок заново!
Прокатился коллективный стон отчаяния. Наверное, именно так кричат гну, попавшие во время переправы через реку в пасть к крокодилам…
– Кто хочет есть – за дело! – потребовал начальник напоследок, направившись в нашу сторону.
Заключенных отбросило назад, прочь от сулящих спасение столов, и они через не могу покатили свои тачки. Рабочий день был окончен, однако отпускать строителей никто не спешил. Норма – только она была тут хозяйкой, только она решала, кто заслужил отдых, а кому еще придется попотеть; и пока ту норму не выполнишь, ноги твоей не будет на базе. Что норме до северных морозов, что ей до сокращенного графика, что до спирта, томившегося в цистерне и терзавшего сердца зэков?
Юровский прошел мимо столов и закурил. Он вдыхал дым жадно, глубоко, словно без него не мог надышаться. Щеки его алели от мороза.
– Это похоже на ослика, который идет за морковкой, – пробубнила я себе под окоченевший нос и потерла предплечья.
Полковник умудрился разобрать мою реплику.
– Главное, что это работает, – прохрипел он в ответ. Наорался на морозе…
Начальник политотдела стройки подполковник Смородин нарочито шумно втянул ледяной воздух. Этот человек контролировал следование политике партии и политико-моральное состояние служащих и заключенных, а также ведал пропагандой и агитацией на нашем секретном объекте. В его подчинении были все лагпункты, которые принадлежали 503-й стройке. У Олега Валерьевича было серьезное, суровое лицо, которое казалось еще более недобрым из-за нависших над маленькими глазами кустистых бровей.
– Лишь бы не оборзели, – сказал Смородин таким тоном, что сразу стало ясно: он считал, обязательно оборзеют. – Отныне зэки всякий раз будут слезу давить. Ой, работать тяжело! Ой, холодно!
«Сам бы тачку потягал для общего развития, посмотрели бы мы на тебя», – подумала я с отвращением.