– Ну и что, им теперь всю зиму брюхо набивать? Лишь бы шевелились? – фыркнул Смородин. – Зима у нас девять месяцев длится, девять! Так и будем все девять месяцев танцы с бубнами отплясывать, умоляя врагов народа отбывать свое наказание? Здесь режимная зона, а не санаторий, товарищ полковник.
«Ничего себе», – остолбенела я от его дерзости. Всем стало неуютно.
Подполковник Смородин с важной миной воззрился вперед, не поворачиваясь к собеседнику – невелика, похоже, честь. Руки его были чинно сложены на круглом животе, прикрытом полушубком. Юровский сделал еще одну голодную затяжку.
– Олег Валерьевич, – сдержанно произнес он, одновременно выдыхая дым, – вы уже предлагали сегодня урезать всем бригадам положенный ужин, если они не выполнят нормы.
– Ах, вы меня все-таки слушаете, – искусственно обрадовался тот.
– Но сокращение пайки – не всегда подходящая мера, – добавил полковник, пропустив мимо ушей колкую фразу. – Иногда просто необходимо повесить перед носом рабочих морковку, как правильно заметила гражданка Адмиралова, чтобы у них появился стимул. Мотивация действует в разы эффективнее, нежели угнетение и страх. Для строительства дороги нужны сытые, выносливые люди, а не полудохлое стадо заключенных. Мы с вами не раз обсуждали это, верно?
Смородин многообещающе усмехнулся. Обсуждали, да не договорились, а посему непременно вернемся к теме штрафпайков – вот о чем говорила его издевательская усмешка. Он выглядел терпеливым и непреклонным, как отец по отношению к хулиганистому ребенку. Юровский не годился ему в сыновья, но был ощутимо моложе – Олегу Валерьевичу перевалило за 50 лет.
– Вы только представьте на минуту, каково это – прокладывать дорогу по вечной мерзлоте. – Юровский кивнул на тайгу, разрезанную насыпью. – Ветры, пурга, экстремальные температуры, по весне – паводки и плывуны, болота, летом – злая мошка. Они же не расходный материал, Олег Валерьевич, они живые люди…
– Лес рубят – щепки летят, Андрей Юрьевич, – строго возразил Смородин. – Общее выше частного. Интересы общества важнее интересов отдельного человека. Мы не вправе задавать вопросы о цене таких грандиозных проектов, как Трансполярная магистраль. Это так же кощунственно, как спросить о цене Победы. Тем более мы не вправе жалеть убийц, пьяниц и изменников Родины и отказываться от своих планов, чтобы сохранить их никчемную жизнь. Подобное мышление свойственно неудачникам, которые не умеют отделять зерна от плевел, которым великое не по плечу. Могучая, процветающая, неуязвимая страна – вот наша цель, и мы должны идти к ней, чего бы нам это ни стоило.
К тому моменту я настолько околела, что перестала замечать происходящее вокруг. Телогрейка с бушлатом уже не спасали, в горле першило от сухого воздуха. Крупно трясясь, я сложила ладони лодочкой, набрала полную грудь воздуха, выдохнула, и теплый белый пар окутал мое лицо. Второй раз дыхнула, третий. Чувствительность кое-где возвратилась. Сейчас бы масочку, масочку тканевую, но где же ее достать – я свою отдала, когда переводилась…
Юровского тряхнуло, как от пощечины. Швырнув давно потухший окурок в снег, он забрался в грузовик, порылся там, пошуршал, а затем спрыгнул обратно на землю с кружками и закуской. Не задавая вопросов, мы удивленно следили за ним. Он смахнул снежинки со столов, разложил продукты, налил спирт. Вохровцы мигом подобрались, сбились в кучу.
– Нужно согреться, Нина Борисовна, – протянув мне кружку, заявил полковник.
– Гражданин начальник, я спирт не пью, – покачала я головой и хотела было передать кружку облизывавшемуся солдату, как тут начальник перехватил мою руку.
– Простите великодушно, что не предлагаем вина, – ответил он, и конвоиры с начальством покатились со смеху. – На нашем морозе даже бутылки водки лопаются. Поэтому выбор у нас небольшой. Теперь вы пьете спирт. Придется привыкнуть.
Я строптиво взглянула на него из-под воротника телогрейки.
– Вы же мерзнете, – смягчившись, понизил голос Юровский. – Выпейте, закусите, станет теплее.
Моя дрожащая челюсть некстати громко лязгнула. Дыхание сбилось. Конвоиры, не решаясь налечь на спирт прежде начальника, с предвкушением ждали. Я посмотрела на цистерну, на свои онемевшие ноги в валенках, на снег, на заключенных, до сих пор корпевших над насыпью, и уступила. Неуклюже сжав огромной варежкой кружку, я поднесла ее к губам.
– Чистый! – опомнилась я, вдохнув резкий запах.
– Сейчас исправим. – Он стал озираться в поисках нетронутого сугроба.
Полковник насыпал мне в кружку горсть снега.
– Одним глотком, – предупредил он. – Спирт, как и водку, не пьют по чуть-чуть. Вы помните?..
А ведь действительно, я же при нем впервые попробовала крепкое спиртное; студенты тогда отмечали сдачу экзаменов и устроили шумный сабантуй. Ничего, кроме дешевого плодового вина и водки, у них не нашлось, и я, боясь отравиться, предпочла второе. Я отпила маленько – привыкла смаковать напитки, – и, конечно, тут же обожгла язык. Андрей смеялся, слизывал остатки, целовал меня, заглушая жжение…
– Помню, – сказала я отрывисто.