А вырвавшиеся из оцепления бунтовщики схватили за шиворот и выпроводили из бараков тех, кто тихонько пережидал там бурю. Ильинична на всякий случай заперла кухню изнутри, точно так же поступили и другие работники хоздвора. Щелкали замки в бане, в мастерских, в санчасти, на почте и в ларьке.
Ближе к ночи солдатам удалось худо-бедно согнать заключенных в единое стадо. Отечные, окровавленные лица узников были налиты ненавистью, они исказились до неузнаваемости из-за непреодолимой тяги к насилию. Наблюдая за проплывавшими мимо заключенными из окна кухни, я судорожно искала глазами своих, но не могла их найти. Неужели угодили в штрафной изолятор? Целы ли они?
Юровский вновь вышел на веранду и призвал лагерников урегулировать конфликт мирно, без жертв.
– Ирод! – вякнул кто-то в толпе.
– Фашист! – добавил другой.
– Палач! – проорал Гуревич.
– Смерть чекистам! Бейте их! Уничтожьте тиранов!
Движимые животной агрессией, заключенные обрушились на вохровцев. Неожиданно нашлись заточки. Спокойная сходка окончательно превратилась в кровавую резню, где уже не имело значения, кто ты, как ты, где ты, – главное, что ты носишь погоны, стало быть, ты виновен, ты приговорен, ты должен умереть. Трое охранников были ранены. Визгливо лаявшей овчарке перерезали глотку.
В лучах фонарей побелело лицо начальника стройки. Оцепенев на пару секунд, Юровский повернулся к Полтавченко.
– Стреляйте вхолостую. Пока только вхолостую, Сергей Иванович…
Лейтенант с готовностью потянулся к кобуре.
– Это настоящий терроризм, полковник! – задрожав от страха, пытался образумить Юровского Дужников. – Принимайте решительные действия! Тут не до графиков!
– На склады! – озарило Агнию. – Там тонны продуктов!
– На склады! – воодушевились люди.
В воздух ударили выстрелы, раздались визги. Заключенные растерялись, и конвойные, воспользовавшись удобным моментом, стали медленно наступать на бунтовщиков, принуждая тех пятиться. Бах, бах, бах, оглушительно палил пистолет Полтавченко. Некоторые люди испугались и полетели прочь, к своим баракам. Вохровцы перекрыли им дорогу.
– Отпустить! – остановил их полковник, махнув рукой. – Пусть уходят!
Охранники расступились, пропуская беглецов.
– Куда!.. – взбесилась Агния. – Трусы! Предатели!
За считаные минуты от огромной толпы осталась шайка из 20 человек. То были самые стойкие, самые преданные делу заключенные, которые поклялись добиться желаемого или отдать во имя справедливости свою никчемную жизнь. Ограбившие магазин скалили зубы. Парикмахерша, исказившись от необузданной злобы, впивалась взглядом в Агнию. Какими будут дальнейшие действия? Что прикажут вожди?
Агния же, в свою очередь, смотрела на Гуревича. Гуревич, покрытый потом и кровью, задыхался. В его руках откуда-то взялся топор, телогрейка была порвана на груди. Ему достаточно было еле заметного маха головой в направлении избы полковника, чтобы единомышленники поняли его призыв.
С варварскими воплями они устремились к барскому дому. Дужников, до тех пор не выпускавший пистолета, теперь с испугу уронил его себе под ноги. Кто-то бросил в окно кирку, и стекло со звоном рассыпалось на мелкие кусочки. Из глубины избы докатился пронзительный визг Катерины.
Юровский не шелохнулся.
– В расход, – обронил он еле слышно.
После следующей череды выстрелов воцарилась мертвая тишина. Только Агния, распластавшись на снегу, тихонько хрипела и смотрела в ночное небо. В нее угодило пять пуль, и она проживала последнюю минуту в своей жизни. Схаркнув вязкую красную слюну, Агния прошептала напоследок:
– Все не зря… Все было не зря…
На часах половина шестого. Я уныло плелась на кухню, как и каждое утро любого иного дня недели. Небо до сих пор оставалось черным; не мелькало ни единого проблеска, предзнаменующего утренние сумерки.
С той кровавой ночи, когда расстреляли 20 человек, прошло две недели. Заключенные потихоньку оправлялись от пережитого потрясения. Тел погибших товарищей мы так и не увидели – бригада могильщиков увезла их еще до подъема. На следующий день после мятежа охранники проявляли особую суровость, но люди не жаловались – они были рады, что не угодили в ШИЗО и не попали под пули; звуки выстрелов временами звучали в их ушах словно наяву и щекотали им нервы. Следствие выявило добрую сотню активных соучастников расстрелянных и сшило толстое, подробное уголовное дело. Первой приговорили Асю, она получила 20 лет и уже улетела отбывать наказание в Норильск. Ее возлюбленный ждал суда в Игарке.
Никто не говорил о происшествии, все будто бы воды в рот набрали. Норму выполняли без пререканий, еду съедали подчистую, в минус 37 отработали по установленному сокращенному графику. С вохрой, утверждавшей, что на термометре минус 34, не спорили. Строго соблюдали дисциплину. По вечерам в жилых зонах сразу укладывались спать. Таким образом, ростки свободы, взошедшие в заключенных, были безжалостно затоптаны старым безудержным страхом, знакомым им со дня ареста.