У окна раздачи, которое выходило в просторную столовую, выстроилась плавно перекочевавшая от туалетов очередь. Я наблюдала вялые, безжизненные лица каждый день и научилась смотреть сквозь них. Они очень сильно жалят сердце, эти лица; имея под рукой огромный котел с едой, сложно не растрогаться и не доложить строителю лишний половник, особенно строителю знакомому и располагающему к себе, особенно после отчаянной январской попытки заявить о своих правах. Первый раз на раздаче я оплошала – мерила порцию не на вес, а на глаз, а поскольку глаз у меня щедрый, последним заключенным пришлось буквально соскребать со дна крупинки. Ох рассерчала тогда Ильинична!
Сегодня на завтрак каждой лагернице нужно было выдать миску супа (он, кстати, пах не лучше мужского, поскольку был приготовлен из той же партии рыбы) и дневную порцию хлеба – один килограмм. Бригадирши получали пищу на весь отряд и сами передавали ее подневольным, придурки же подходили поодиночке. С мастерской точностью – как-никак больше двух месяцев практики за плечами – я выливала в посуду нужное количество супа. Ни граммом больше, ни граммом меньше – таков был мой закон, и я честно его блюла. Несъедобное варево плескалось, источая гадкий запах, однако заключенные, топтавшиеся у окошка, не чуяли подвоха или уже привыкли за долгие годы отсидки. Они подгоняли меня нетерпеливыми взглядами и глотали слюну.
Еще одна партия была готова. Я поставила ее на перекладину и махнула рукой: можно забирать. Лицо бригадирши Тани Соломатиной вытянулось.
– Что за хрень! – во все горло закричала она.
Я отшатнулась. Стоящие в очереди встрепенулись.
– У вашей бригады сегодня штрафпаек, Таня, – сказала я, возвратив самообладание. – Значит, триста пятьдесят граммов хлеба на человека.
Я начала собирать партию следующей бригаде, но Соломатину мой ответ не устроил. Она с такой силой ударила по перекладине, что я чуть не выронила половник.
– Чего тебе? – спросила я резко, покосившись на часы. 06:45. Если завтрак растянется, мне прилетит от Гаврилова. – Я же русским языком объяснила.
– За что штрафпаек? – возмутилась Таня.
– За невыполнение нормы.
– Ты меня, часом, ни с кем не спутала? – вытаращилась она. – У нас зачетов больше, чем у любой другой женской бригады! Мы норму выполняем на сто пятьдесят процентов!
– Мне-то ты зачем это рассказываешь?
Женщины в очереди стали нарочито шумно вздыхать, и я мысленно вздыхала вместе с ними. Соломатина свесилась ближе, с подозрением сощурив глаза:
– Ты что, задумала нашу долю сожрать, стервятница?
– Таня, не я устанавливаю правила. Поди к Гаврилову, с ним разбирайся.
– Ах вон оно что, Гаврилов, – протянула она, по-звериному оскалившись.
Оскал жуткий, с кривыми желтыми зубами; это был отпечаток бродячей жизни Соломатиной. Она родилась в зоне и постоянно возвращалась в лагеря за карманные кражи. Почему-то ни один лагерь Советского Союза – а Таня побывала во многих – ее до сих пор не исправил. Наоборот, воровала Соломатина крупнее и ловчее, научившись у старших жучек.
– Дело не в том, что мы якобы норму не выполняем, Нина, – заговорщицки просвещала она меня. – Гаврилова задело, что наша Валентина ему плотника предпочла. Он и подкормить Валюху обещался, и машинисткой на работу устроить, но она, вишь, гордая. Интеллигентка, едрить ее, вроде как голубых кровей…
Я скептически вздернула бровь. Нет, Гаврилов не имел привычки волочиться за заключенными женщинами, он был верным партии человеком и искренне презирал преступниц. Да и, собственно, какая мне разница, к кому он там неровно дышит, кадрится к Валентине или нет?
Стрелки часов сместились. 06:49.
– И что? – я раздражалась все больше, ощущая каждый их тик как удар под дых. – Танька, я занята. Иди, а.
В столовой поднялся гул. Суп стыл.
– Я поняла, – озарило тем временем Соломатину. – Он решил нас помучить маленько. Надеется, что Валька опухнет от голода или что у нее совесть перед товарками взыграет. Лишь бы под юбку, гаду, залезть!
В моей памяти всплыл министр госбезопасности с его плутовской улыбкой и сильными руками, цепляющимися за предплечье. Я тряхнула головой, избавляясь от воспоминания. Это не моя война! Пускай сами устраняют своего Громова.
– Ты-то небось смекаешь, чего ей стоит каждый раз от его шаловливых ручек когти рвать, – облапошивала меня Таня, гипнотизируя глазами.
– Живее! – не выдержала бригадирша Кузнецова. – Нам жрать охота!
– Подождешь, падла, – выплюнула Соломатина. – Мне перетереть надо.
06:53. Я сжала кулаки.
– Таня, размер порций может изменить только Гаврилов. Не хватало мне еще в ваши разборки лезть!
– А ты мне выдай как всегда, – нашлась лисица. – Налей по половничку каждой, хлебу дорежь. Я аккуратно девчонкам пронесу. Никто из начальства не пронюхает, мамой клянусь!
– Сказано: штрафпаек. – Не помню, чтобы в моем голосе столь отчетливо звучали металлические нотки.