Я безразлично пожала плечами – что ж мне, в новинку мат выслушивать – и зашла на кухню. Как обычно, тут вовсю полыхал жар, разогревая остывший за ночь барак. Как обычно, огонь развела Ильинична, ведь она всегда приходила первой. Все было как обычно, кроме одного. Вместо аромата каши меня встретила тошнотворная, будоражащая желудок вонь, исходившая из котла, содержимое которого сосредоточенно мешала повариха.
– Чем это пахнет? – отпрянув, воскликнула я.
– Рыбный суп варю, – не поворачиваясь, пробормотала старуха.
– Рыбный суп по-другому пахнет, – ответила я. – Ты что, положила туда какой-то тухляк? Картошка сгнила? Морковь? Или рыбу с душком привезли?
Повариха погрузилась в размышления, похоже, прикидывая, можно ли со мной откровенничать или лучше подсластить пилюлю. Зловонный пар меж тем продолжал распространяться по кухне, но она его будто бы не чуяла.
– Все тут тухлое, аж самой противно, – призналась Ильинична.
– А чего ж на складе не списали просрочку? – развела руками я.
Она резко – настолько, насколько могла в свои годы – развернулась ко мне и, стянув с плеча мокрое полотенце, со шлепком бросила его на стол. Блеклые глаза ее горели бешеным пламенем. Я благоразумно попятилась назад.
– Списать, вот те придумала! Списать – это мы горазды! – бушевала Ильинична, надвигаясь на меня. – Вспоротые мешки свежей картошки списать – запросто! Банки со свиными консервами помяты – списываем не задумываясь! Вона еще хорошо – упаковки со сливочным маслом испачканы грязью, ну это уж и подавно в пищу непригодно! Зато гнилой лук пущай лежит себе…
– На складе списывают свежие продукты? – вставила я. – Кому это нужно?
– Ужель не догадываешься кому?
– Бессмыслица, – сказала я, понизив голос. – Будут еще наши начальники утруждать себя такими пустяками… Берут что душе угодно – мало ли на какие нужды. Кто им слово скажет? Они здесь власть, единственная и неоспоримая…
– Так-то оно так, – согласилась Ильинична, – но вконец оборзеть они тоже не могут. В документах-то должно быть все как по полочкам: что на кухню, что в утиль. Приходится изворачиваться, чтобы перед Москвой отчитаться.
– Вполне в духе Смородина, – не смогла я удержаться от замечания.
– Да он один списывает, что ли? Их здесь таких – вагон! И Полтавченко тут как тут был, и Михалюк, и конвоиры его вместе с ним. А завскладом поддакивал, кивал! – Негодуя, Ильинична начала бойко разбрасывать руками в стороны. – Дескать, негоже нам порченые продукты в пищу потреблять! Потравимся, господи прости! Я, может, и старая, но из ума пока не выжила. Нечего передо мной комедию ломать.
Ильинична положила половник, вытерла пот со лба и сама отодвинулась от смрадного котла. Губы-ниточки ее подрагивали от возбуждения. Минуту спустя она снова схватила половник и принялась нервно постукивать им по ладони.
– Нет, ну дураку понятно, что и Степанову кусок-другой перепадает! Смотрю ж, харю себе за последний год на посту заведующего отъел, коей у него в помине не было! Да пес с ними со всеми! Тьфу!
Старуха пронзила грозным взглядом охранников за окном, следивших, как пробудившиеся заключенные строятся в очереди к туалетам.
– Важно то, что после бесконечных налетов на склад для нужд кухни разве что тухлое и остается. Приходится брать самое порченое, у чего срок годности истекает. А когда дело доходит до продуктов, которые раньше были свежими, тогда и они пропадают. Замкнутый круг какой-то, ей-богу.
– Много списывают? – полюбопытствовала я.
– Еще бы! Бернштейн, ходок наш из отдела снабжения, особенно хорош: развращает заключенных девок, а в обмен за тесное знакомство подкармливает их чем-нибудь жирненьким, вкусненьким, сворованным еще до того, как оно добралось до склада. С голодухи с ним уж, кажись, почти вся женская зона перекувыркалась… И представляешь, они мне, подлюки, угрожают, – не унималась Ильинична. Видимо, кипело в ней давно. – Мол, рот на замок, никому ни слова… Ага, дрожу вся! Мне сто лет в обед, чего мне бояться? Что срок накинут? Что расстреляют в лесу?
И расхохоталась. Весело так, до слез.
На кухню вошла Шахло, за ней забежала и Света. Обе задержались; Лена и Фрося вообще еще не явились. Ильинична не терпела опозданий, но сегодня она не обратила на это внимания. Она глубоко, медленно вздохнула и громко, со свистом выдохнула. Успокоившись, повариха взялась мешать свой суп, словно это сделало бы его вкуснее.
В дверной проем сунулся старший нарядчик Буханков.
– Адмиралова – во второй лагерь, на раздачу! – скомандовал он.
На кухне женской зоны меня встретила повар Хлопонина. Ее помощница этой ночью слегла в лазарет с аппендицитом, и она осталась одна. Судомойка наяривала грязную посуду. Я натянула фартук и взялась за половник.
– Штрафники есть? – спросила я, открывая окошко.
– Да, Гаврилов предупреждал про Соломатину, – кивнула Хлопонина, вытирая розовый пористый нос. Гаврилов был трудилой в женской зоне.