Юровский почти не показывался ни в лагпунктах, ни на стройучастках, что было для него несвойственно. Привыкший самолично контролировать ход строительства, дотошный до качества работ начальник отсиживался в штабе управления, а если и сталкивался в зоне с кем-то из лагерников, сухо кивал на приветствия и молча уходил. Гулаговцы, наблюдая за ним украдкой, рассудили, что его поведение обусловлено возросшей неприязнью, граничившей с враждебностью, а значит, забастовка не то что не принесла результатов – она лишь усугубила бедственное положение осужденных. А что для раба может быть хуже, чем попасть в немилость к хозяину?
Мои хлопавшие спросонья глаза заметили впереди движение. Широко зевнув, я остановилась. Я привыкла идти на работу в полном одиночестве – до подъема ни заключенные, ни конвойные не вылезали на улицу. Но сейчас возле кухни крутился подросток. Бледноватый, впрочем вполне упитанный в сравнении с другими малолетками. У него были круглые мягкие щеки с ямочками, придававшие лицу схожесть с сырым тестом, и большие янтарные глаза. Из-под ушанки выглядывали отросшие сальные волосы цвета пшеницы. Мальчуган беспрестанно поджимал свои пухлые губы, он будто ежесекундно раздражался или обижался – а может, так оно и было.
Я видела его раза три, и всегда ребенок избегал остальных лагерников. Униженная покорность и осознание собственной ничтожности странным образом смешались в его взгляде с клокочущей злобой и бунтарским духом. Что больше всего настораживало, он при всякой возможности сбегал в укрытие, в свой барак – точно умудренная жизнью мышь, он спасался от хищников в норке и высовывал нос наружу только тогда, когда вокруг стихало.
Звали мальчика Петя Зайцев. История его проста и понятна, даже, пожалуй, скучна и обыденна, несмотря на свою трагичность. Родители Пети погибли в войну: отец во время бомбежки, мать от туберкулеза; сирота оказался на улице и примкнул к группе воришек. Когда его поймали на краже, он отправился в лагерь.
Зайку – таково было погоняло ребенка в криминальной среде – прибрал к рукам авторитет нашего лагпункта Рома Мясник. Прозвище главного в Ермакове блатного не было связано с работой на мясокомбинате, как мне показалось сперва. «Мясник» на жаргоне – это убийца-садист. А про Рому ходила жуткая молва. Начинал-то он как обыкновенный квартирный вор, потом попал в клан к Наилю Бардинскому и некоторое время находился при нем наемным убийцей – устранял милиционеров, чекистов и прокуроров. Прославился в преступном мире после того, как единолично удушил лидера крупной ОПГ, перешедшего Наилю дорогу. Рома работал чисто, без свидетелей. Он не гнушался мяса, был скуп на сострадание и не терял холодного рассудка. Иногда он не позволял жертвам сразу скончаться и удерживал их на последнем издыхании, коли такая жестокость была оправдана в его и Наиля разумении.
Спустя годы он, доказав свою преданность и заслужив доверие, дорос до заместителя Бардинского. В 1944 году после того, как авторитета посадили за подделку продовольственных карточек, пропусков и документов, воспитанник короновался на место старшего. До Ромы позже тоже добрались. То была его вторая ходка, но теперь уже не в роли мелкого грабителя, а в роли вора в законе. Прибыв в Ермаково, Мясник быстро снискал уважение среди своих и стал их главарем. Группа блатных под началом Ромы расширялась, причем расширялась до волнующих управление масштабов.
И хотя Зайцев не первый год жил в бараке Мясника, на его лице так и не появилось характерного для всех блатных налета. Самонадеянностью, эдакой развязностью, скрытой угрозой, блестевших в глазах уважающих себя воров, он не заразился. Петя был опрятен и не имел никаких наколок (по крайней мере в местах, открытых взору). Он не мочился вне уборной, не пил до беспамятства, не нападал на каэров и бытовиков, не приставал к девушкам, не ввязывался в потасовки; он был трудолюбив и не вызывал нареканий у начальства. Какой же из него уголовник? Какой блатной?
Петя сгребал снег в ведерки, когда я приблизилась.
– Ты чего здесь делаешь так рано, Петя? – спросила я, пытаясь одолеть зевоту.
Опешив, Зайцев вскинул голову. К нему редко обращались посторонние, особенно фраера, к коим я тоже относилась.
– Не твое дело, блядь! – прикрикнул он на меня без зазрения совести.
– Не мое, – спокойно согласилась я. Зайка стушевался, будто я назвала его по имени-отчеству. – Но если хочешь кипяточку, могу вынести.
– Не надо, – буркнул Петя, вновь склонившись над сугробом и заработав руками. Пышные щеки провисли и стали совсем огромными. – Тебе чего? Хуле прикопалась до меня? Иди куда шла!
Три ведра были заполнены с горкой. Мальчик хлопнул в ладоши, отряхнув варежки, затем схватился за ручки и побежал к мужской зоне. Снег под его валенками хрустел, ведерки лязгали, ударяясь друг о друга.