Отчего же, я искренне желала им помочь. Пусть Таня наврала и про страсть Гаврилова, и про голубые крови Валюхи, и про 150 процентов, я бы все равно долила им этот чертов суп. Жалко мне, что ли? Но трудила деловито расхаживал по столовой. Рискнуть и ослушаться его открыто? Дудки.
– Бери что даю, – указала я на жалкие ломти.
Ноздри Соломатиной раздулись. Немигающий взгляд вонзился в меня ножом. Стало страшно: вдруг накинется? Вдруг пырнет?
Если и собиралась, то не успела. Как нельзя кстати подоспела Груша и, влезши вне очереди, беспардонно оттолкнула Таню. Та отлетела и ударилась о скамью. Соломатина бы стукнула ее в отместку, но с Аней она явно опасалась ссориться. Насупив брови с досады, Таня забрала порции и пошла прочь.
Груша постучала кулаком по перегородке, дабы расшевелить нерасторопную меня. Она бесстрастно смотрела на тех, кто стоял за ней и уже скрипел зубами от бессильной злобы. Я метнула взор на часы, распереживалась и второпях залила миски для Аниных подопечных.
В 07:20, когда я закончила раздачу и закрыла окошко, на кухню вернулся Гаврилов. «Адмиралова, работать надо быстрее! Время ты, что ли, не видела! Ты что, не слушала, когда тебе говорили о строгом соблюдении графика?..» Я поспешила заверить его, что подобного более не повторится, и он, сухо кивнув, удалился. Но я не сомневалась: он запомнил, поставил галочку себе в мысленный блокнот.
Хлопонина тем временем налила кипятку, села за стол и начала уминать сваренную для нас и другой обслуги пшенку, заправленную сливочным маслом.
– Не расстраивайся из-за Тани, – посоветовала она мне. – Не тебе решать, кому сколько класть. Ты все правильно ей ответила.
– Знаю. – Я сняла фартук и присела на табурет. – Просто помню, как у самой живот крутило на пустой баланде, как упавший хлеб с земли подбирала, как банку от консервов вылизывала и как гроши в ларьке пересчитывала.
– Коли приказы Гаврилова будешь игнорировать, закончишь тем же, с чего начала, – отозвалась она, шмыгая носом. – Нечего жалеть всех подряд, это сбивает с толку. Ты не поможешь каждому. Да-да, не спорь. И чем раньше ты это усвоишь, тем легче будет жить. Поверь мне, я пятнадцать лет сижу…
Жуя кашу и закусывая хлебом, мы с Хлопониной и судомойкой Прошиной задумчиво глядели в окно. Бригада плотников на улице, закончив строить новый барак, сколачивала вагонки. Непривыкшие к женскому обществу мужчины мельком подмигивали лагерницам, выстроившимся на развод. Женщины хихикали, строя им глазки.
– Адмиралова, вот ты где! – увидев меня в окно, воскликнул Гребенев, ординарец Юровского. – Тебя полковник вызывает!
– Иду! – крикнула я и, соскребши остатки каши в своей миске, стала одеваться.
– Да они издеваются, – буркнула Хлопонина. – Скажи, что ль, чтобы еще кого из первого прислали! Мне тут одной не управиться.
– Думаю, я быстро, – сказала я.
Мы с ординарцем дошли до избушки в еловой роще и поднялись на очищенную от снега веранду. Гребенев закурил. Я на всякий случай постучала, открыла дверь и ступила в сени, которые вели в просторную комнату – не то гостиную, не то переговорную (скорее всего, и то и другое сразу). Вдоль стен тут тянулись шкафы и стеллажи, заполненные книгами, рабочий стол был завален бесчисленными отчетами, проектами, схемами и графиками, в печи потрескивал уголь. По радио тихо мурлыкал Леонид Утесов.
Полковник расположился на диване. Этим утром он надел поверх рубашки темно-серый свитер, который подчеркивал его стальные глаза, черные волосы и чуть смуглую кожу. Я с удивлением обнаружила, что невзрачный серый шел Юровскому, подкрашивал его, рождал в моей груди чувство, весьма далекое от холодного презрения…
Профессор Борис Пономарев бодро расхаживал по гостиной, засучив рукава и сложив руки на груди. Он был крупным мужчиной лет пятидесяти с седеющими волосами и густой бородой. Осужденный за контрреволюционный саботаж, один из видных врачей военного времени нынче лечил завоевателей Крайнего Севера, и, прямо скажем, нам с ним очень повезло. В такой дыре – и грамотный доктор! Пономарев заведовал хирургическим отделением в больнице Северного управления и в лагере появлялся редко; вместе с другим заключенным врачом он занимал комнату в станке. Конвойный сопровождал этих двоих в больницу по утрам и из больницы по вечерам только ради своеобразного ритуала, для видимости выполнения инструкций.
Когда я вошла в гостиную-переговорную, мужчины оторвались от разговора. Невыспавшийся Юровский с долю секунды тормозил, смотря на меня стеклянными глазами, а затем выпрямился.
– Здравствуйте, гражданин начальник, – выговорила я как обычно. – Зэка Адмиралова, статья пятьдесят восемь, десять, по вашему приказанию…
– Садитесь, – оборвал меня полковник.
Я сняла шубу, села на диван и засунула руки под колени. Неуверенный жест, к которому раньше не прибегала, откуда же он вылез? Но самое главное – зачем полковник позвал меня к себе? Он недоволен моей работой? Гаврилов, что ли, пожаловался?
– Нам от вас понадобятся кое-какие сведения, – объяснил Юровский, увидев, что я нахмурилась.
Какие-то сведения! Я нахмурилась еще сильнее.