Как сообщила напечатавшая некролог местная газета, причиной смерти миссис Элизабет стал сердечный приступ. Сердце несчастной хозяйки Ланарк-Грэй-Холла не выдержало горя, выпавшего на ее долю. Похороны долго откладывались. Говорили, что тело подвергли бальзамированию, чтобы с покойницей могли проститься какие-то дальние родственники, которые проживали далеко за пределами Англии. Наконец, дата траурной церемонии была определена.
День выдался промозглым, шёл снег. Тем не менее проститься с доброй графиней возле ворот кладбища собралось чуть ли не всё взрослое население городка. Её действительно здесь любили.
Всё давно было готово. Викарий, стоя с непокрытой головой в лёгком церковном облачении, терпеливо ждал, когда сможет начать церемонию. Лицо мэра сохраняло невозмутимый вид, но в глаза бросалась рука в чёрной перчатке, поигрывающая цепочкой золотых часов.
Шестеро специально отобранных молодых мужчин должны были отнести на плечах гроб к склепу. Правда, до Скарлетт дошли слухи, что здешний священник предлагал графу похоронить его супругу, — которую в городе многие считали своей благодетельницей, — в церковных пределах, как праведницу. Но граф, якобы, грубо ответил:
«— Не делайте из покойницы святую. Она ею не была при жизни и не станет после смерти. Эта падшая женщина не заслуживает и того, чтобы лежать в семейном склепе. Я скорее уж соглашусь закопать её где-нибудь в саду, как у нас принято хоронить собак и воров…».
Так как всё внимание в эти дни было приковано к поместью, то слухи из аристократического дома просто не могли не просочиться наружу, не смотря на его закрытость. Выпущенный незадолго до этого из добровольного заточения граф вёл себя настолько дико, что Скарлетт уже начала раскаиваться, что вступилась за него перед психиатрами. Видимо это было ошибкой, ибо граф постоянно пил. А вечером, накануне похорон, в доме разразился отвратительный скандал. Как раз приехал преподобный Альберт Джонс читать молитвы над усопшей. Сэр Уильям вошёл в залу, где стоял гроб, при этом он был настолько пьян, что с трудом держался на ногах. Пошатываясь, граф приблизился к гробу и громко сказал, обращаясь к собравшейся родне и слугам:
— Видите?… — он указал пальцем на покойницу. — Видите, что случается с теми, кто предаёт меня? Она обманула меня и хотела улизнуть отсюда. Сбежать! Подлая тварь! Но из этого ничего не вышло! Потому что отсюда сбежать нельзя! Никогда! Она прокляла дом моих предков и была наказана. Тоже самое будет и с вами, если вы попытаетесь предать. Вы все умрёте, а я буду выть от восторга на ваших могилах!
Как рассказывала очевидица, Флора в ужасе прижалась к приехавшему родственнику матери, седовласая сестра покойницы заплакала, а священник не выдержал:
— Опомнитесь, сэр Уильям! Вы же благородный человек! Вам не к лицу оскорблять память своей жены и запугивать близких! — церковник сказал это негромко и без властных ноток в голосе, но на графа его слова произвели впечатление. Потому что он опустился на колени у гроба и зарыдал с безобразно искажённым лицом. Его густой бас срывался и становился неузнаваемым, действительно напоминая звериный вой:
— Любовь моя! Прости! Я не хотел твоей смерти. Ты же знаешь, что я не в силах… Неужели я проклят навечно и обречён оставаться чудовищем — за грехи… — выл он.
Слуги со страхом смотрели на корчащегося в истерике хозяина и не смели к нему подойти. Первым решился секретарь, он помог хозяину подняться и передал его телохранителям, которые увели графа…
Наконец к кладбищенским воротам подъехал катафалк. Шестеро мужчин подняли гроб на плечи и процессия двинулась по центральной аллее вглубь кладбища. Ветки черных деревьев нависали над головами людей, словно хотели дотянуться до них. Скарлетт шла за Флорой, которая опиралась на руку какого-то мужчина средних лет, — по всей видимости, своего дальнего родственника. Лицо девушки даже сквозь тонкую чёрную вуаль выделялось неестественной бледностью, которая лишь подчёркивалась чернотой траурного платья.
Её отец в сопровождении двух телохранителей и секретаря шёл сразу за гробом гробом.
С обеих сторон аллеи за процессией «наблюдали» печальные статуи, чьи контуры едва проступали сквозь пелену усиливающегося снегопада. Невольно вспомнился отрывок из Гюстава Флобера, из его знаменитого «Воспоминания сумасшедшего»: «
