Ну ладно. Почему бы и нет. Стивен Хокинг, знаменитый на весь мир учёный, который умер несколько лет назад (во всяком случае, в этом измерении), теперь преподавал в звёздной колыбели в горах Иллюзий.
Я присмотрелась к парящему учёному/волшебнику.
– Не обижайтесь, ваша Гениальность, но как вам здесь? Я знаю, что вы можете существовать в Майя Пахар, это как-то связано с материей пространства-времени… – Я замолчала.
– П-ф-ф! Подумаешь, смерть! Всего-навсего перенос материи с одного уровня существования на другой. – Эйнштейн снова перекувырнулся.
– Он не должен и не может здесь находиться, и уж точно не в этой одежде, – заметила Шейди Сэйди, печатая на компьютере. – Но из-за работы Антихаосного комитета многие межпространственные и межкультурные истории наезжают друг на друга. Границы между историями и измерениями размываются. Вот почему вас всех занесло в несколько иную версию Нью-Джерси.
– Вы знаете об этом? – выдохнула я. – Мои родители, Джови и Зузу…
Нил бросил на меня недоумевающий взгляд. Я вскинула брови и дёрнула плечом. Он, конечно, мог злиться на меня за то, что я назвала его маму злодейкой, но у меня тоже была причина злиться на него. Я в полном одиночестве сражалась с безумной версией Нью-Джерси, а он… что делал? Мечтал о дружбе со своей чудовищной мамой?
– У науки и фантазии много общего, мои юные друзья, – сказал К. П. Бабу. – Обе задаются вопросами жизни и смерти, и обе ищут объяснение загадочного мира вокруг нас.
– Но теперь Шеша и ефо Антикаосный комитет пытаются упростить эти опъяснения, – продолжил Эйнштейн-джи. Из-за акцента у него получалось не «хаос», а «каос».
– А я думала, вы и профессор Хокинг не считаете, что вселенной необходим хаос, – сказала я Эйнштейну, вспомнив, как Нед/Нидхёгг утверждал, что нужна одна-единственная универсальная теория, которая объяснит всё на свете, одна сингулярная история. – Я думала, вы оба ищете одну теорию для всего.
– Та, это прафта, – согласился Эйнштейн-джи, подкинув волшебную палочку, а потом ловко поймав её ногой. – Но мы так и не состали такую теорию, не так ли? Наши снания росли в процессе поснания.
– Что вы имеете в виду? – Я посмотрела на учёных, потом на своих друзей.
Звери, Лал и Нил пожали плечами.
– Тафай фернёмся к началу, принцесса, – сказал Эйнштейн-джи, мягко махнув Сэйди. Она набрала какие-то слова на клавиатуре, и на экране появилось изображение чего-то вроде чёрной воронки, одновременно похожей на виктролу в комнате с тремя дверями. – Вы знаете, что такое сингулярность?
– Что же? – спросила я, морща лоб.
Банти вежливо откашлялся:
– Вы имеете в виду искусственный интеллект сверхчеловека, который превзойдёт человеческий интеллект?
– Хвастунишка, – пробормотал Тунтуни. Нил сердито покосился на птичку.
– Нет, тигр-джи, – терпеливо ответил К. П. Бабу. – Профессор Эйнштейн говорит о космосе.
– Ну тогда нет, не знаю, – признался Банти, смущённо кашлянув.
У всех был такой же озадаченный вид, как и у меня.
– Сингулярность – это одномерная точка, из которой родилась мультивселенная. Представьте себе бесконечно огромную материю, втиснутую в бесконечно малое пространство. – К. П. Бабу взял лист бумаги и смял его в маленький тугой шарик.
– Примерно то же самое чуть было не случилось с нами в той сплющивательной кроличьей норе, – пробормотал Туни, и я содрогнулась про себя.
– Учёные никокта не фители синкулярности, но полакают, что она нахотится в серетине чёрных тыр, – продолжил Эйнштейн-джи, – которые имеют фит раккошей у фас ф Сапретельном царстфе. Именно с синкулярности начался Польшой фсрыф.
– То есть мультивселенная зародилась из центра раккоша? Господин, неужели вы считаете, что раккош стал причиной возникновения всего вокруг? – Лал с изумлением посмотрел на брата.
Нил в ответ вздёрнул бровь.
– Вы все считаете, что это невозможно? – раздражённо спросил он.
На лице Лала читалось величайшее недоверие, но я хорошо помнила, как однажды мама Нила широко разинула рот, и там, внутри, вращались планеты, звёзды, луны – целые галактики.
– Конечно, это лишь теория, но её подтверждают надёжные свидётельства, – сказала Шейди Сэйди. – Мы часто представляем чёрные дыры ужасным явлением, которое всё уничтожает и поглощает энергию и жизнь, но это слишком упрощённое видение, как и одностронний взгляд на раккошей.
Нил многозначительно посмотрел на меня. Я помрачнела. В мысли о том, что его мама – злобная разрушительница, не было ничего упрощённого, что бы там учёные ни болтали.
– Как я ни пытался опнарушить прекрасную простоту мультифселенной, – продолжил Эйнштейн-джи, – прафта саключается в том, что в слошности и мношестфенности тоше есть сфоя красота. Мы стараемся ососнать её, но частицы прафды фсегта утекают скфозь пальцы, что-то окасыфается фне нашефо понимания.
Говоря это, учёный кувыркался в воздухе, зависая то вверх, то вниз головой, словно двигался в танце под неслышную нам музыку космических сфер, в мерцающем свете огромного расщепителя атомов.
– И Антихаосный комитет хочет это уничтожить? – спросила я.
