Проклятие Озерной Ведьмы полностью

Он ухмыляется своей ломаной ухмылкой, держит капкан за стержень, начинает раскручивать его, как это сделал бы, вероятно, монах киновии[24], а это значит, с дурными, дурными намерениями.

Я ныряю в тот момент, когда он выпускает стержень в моем направлении, но метил он не в мою голову и даже не в мое тело.

Цепочка накручивается на мои колени, когда я в прыжке, оголовник капкана и стержень сцепляются, а такой узел мне не развязать одной рукой.

Я на полпути к бетонированной посадочной площадке, мой отец футах в двадцати от меня, я не могу идти, даже стоять не могу, одна из моих рук криком взывает ко мне, острые концы моих волос все разом колют меня в глаза, и… он не сможет меня победить, не сможет, не сможет.

Вот только он побеждает.

Я поднимаю здоровую руку не совсем для того, чтобы отразить летящую в меня кирку, а потому, что именно это и делает твоя рука, независимо от того, отдаешь ли ты ей такую команду или нет, когда твой убийца неожиданно оказывается в такой близости от тебя, что может распотрошить тебя от паха до груди, а уж как – у меня нет времени подумать об этом…

Но потом я задумываюсь.

Мои волосы?

Почему я сражаюсь с собственными волосами? Почему мой импровизированный бинт сползает с руки, раскручивается, как бинты с мумии?

И почему отец до сих пор не обрушил на меня свою золотую кирку?

Я съеживаюсь, еще не успев понять, что делаю, а потом мир превращается в расплывчатое нечто, он весь сплошные удары, удары, удары, но такие быстрые и в такой близи от меня.

Большой кусок пивных потрохов моего отца… исчезает в этой расплывчатости. Только что он был, этот кусок, и вот исчез, словно его засосал эфир. А потом посредством того, что я воспринимаю как божественный блендер, удерживаемый на небесах низом вверх, его грудь вскрывается, потом блендер погружается внутрь…

Нет.

Достаточно и того, что его золотую кирку забрала эта расплывчатость, которая после короткого контакта с киркой, мгновение спустя, вышвыривает ее из себя рабочей частью в лицо и верхнюю часть тела моего отца.

Но это столкновение металла с металлом нанесло ущерб и блендеру.

Он становится чертовски неустойчивым – вертолет, вертолет! – осколки и цельные роторы превращают моего отца в невесомый паштет, мельчайший туман, вот только молотящие роторы больше не подчиняются командам, вертолет дергается вперед и наклоняется, лопасти ударяются в твердую землю, а в конце входят в искрящий контакт с…

Столб с баскетбольным кольцом упал и исчез в высокой траве.

И теперь все роторы вертолета одновременно разлетаются на обломки, я не вижу, куда они летят, мешают трава, земля, кровь, ветер, но они повсюду одновременно, словно произошел взрыв, а я находилась в самом его центре.

Еще мгновение – и все стихает.

Я лежу, свернувшись калачиком в полегшей траве, меня трясет, знобит, я пытаюсь дышать. Я снова застегнута на молнию в непрозрачном мешке для трупов Тины, свернулась калачиком вокруг моей паники, держусь, чтобы она не поглотила меня и весь мир.

Подходит Лета Мондрагон, расстегивает молнию, кладет руку мне на плечо, ее глаза обшаривают ряд деревьев, наконец останавливаются на мне.

– Это был тот, о ком я думаю? – говорит она.

Ее челюсти на сей раз даже не забинтованы, и если вид Джослин Кейтс показался мне свирепым, то это просто рядом не было Леты, без нее я забыла, что такое настоящая свирепость, как она выглядит. Лета в более чем обтягивающих кожаных штанах, в ботинках, белая блузка не заправлена под пояс, подол развевается на ветру, и… это вам не какой-то там модный журнал.

Это слэшер, верно?

Так оно и есть.

И настоящая последняя девушка наконец-то здесь.