Проклятие Озерной Ведьмы полностью

Я моргаю на ярком солнце – уже давно рассвело, соня, – и вижу рядом нечетко-высокий силуэт на этом легонько покачивающемся суденышке. И теперь я понимаю, почему это был голос с бесконечных собеседований на совете школы.

– Директор Харрисон? – говорю я хрипловатым голосом.

Он держит кружку передо мной, пока я не беру ее.

Это керамическая кружка, не одноразовый бумажный стаканчик от «Дотса». Что, он еще принес кофейник с цепочкой и на шнуре-удлинителе?

– Я не хотел, чтобы кто-нибудь из учеников… увидел вас в таком виде, – бормочет он, повернувшись ко мне спиной (щадя мои чувства) и глядя вдаль над водной гладью.

Прошедшей ночью пожар был виден оранжевым мерцанием. При свете дня он превратился в дым, устремляющийся в небеса.

Что же касается того, почему я оказалась в старом аэроглиссере Харди под драным одеялом, то отчасти потому, что хотела чувствовать себя в безопасности, а потому и упала в те руки, которым доверяла, которые – я знала это – обнимут меня, а отчасти потому, что к тому времени, когда я добралась до пристани прошлым вечером, намереваясь втолковать Салли Чаламберт (поспорить с ней, по правде говоря, спросить, чем она занята, объяснить ей, что все закончилось, что Мрачный Мельник захоронен в Миннесоте), что все мужья и жены, сыновья и дочери, оставленные позади их близкими, которых вооружили бензопилами, не знаю, кто уж они такие, просто стояли на часах, ждали своих, когда они вернутся с покрытыми сажей лицами и пачкой купюр, зажатой в черном кулаке.

Американская мечта, да?

Но для меня это означало слишком много глаз, слишком много свидетелей. А Салли Чаламберт, наш Ангел, куда-то пропала.

Пробираясь к дому Баннера, подальше от совершенно очумевшей толпы – разве все не ушли? – я чувствовала, как ветки царапают мне щеки и руки, и вспомнила, что в прошлый раз этим путем я шла по следам Леты. Я тогда испортила Баннеру вечеринку у костра.

Этот отрезанный кусочек берега против его и Леты задней веранды, где нашли голландского парня, у которого не было половины лица. Но если я пущусь в путь по этой тропинке памяти – тот умер здесь, та купила это там, – то последующая попытка пройти по Пруфроку превратится в хождение по сиропу, разве нет?

Нет, Джейд, ты двинешься по сильно свернувшейся крови.

Будь реалисткой. Не пытайся приукрасить случившееся, смягчить его.

– В каком виде? – спрашиваю я у Харрисона, оглядывая себя, – не знаю, может, на мне и впрямь какой-нибудь синий рабочий комбинезон, может, я забрызгана кровью, может, на мне какое-то нижнее белье, которое вовсе и не мое.

Нет, на мне все еще вчерашнее учительское одеяние – юбка и унылая блузка. И если это как-то оскорбительно или, наоборот, кажется директору слишком вызывающим, то я ведь завернута в драное одеяло.

Но тут я понимаю, в чем дело: я босая.

Ведь в этом все дело, верно?

Я смотрю на Харрисона в непонятливом недоумении.

Как-то раз в первую неделю занятий в учительской зоне отдыха я прилегла вздремнуть на кушетку (как мне сказали, в этом и состоит ее назначение), мои туфли на сравнительно высоких каблуках стояли рядом с кушеткой, а не были брошены куда ни попадя.

Но Харрисон, который после ланча споласкивал свою тарелку в раковине, откашлялся на манер, каким откашливаются все боссы – от такого кашля у подчиненных сразу должна выпрямляться спина, – всем своим видом заявляя, что ему нужна трибуна для крайне важного объявления.

Чин Тредуэй, которую я знала только как учительницу начальной школы, бросала на мои ноги выразительные взгляды, и я не сразу сообразила, что она пытается донести до меня: Харрисон пришел в бешенство при виде босых ног? Серьезно? И он приехал жить в город на озере?

Но на том диване для желающих подремать, когда я в конечном счете сообразила, какой сигнал посылает мне Чин, я опустила глаза на мои ноги – не нарисованы ли крохотные черепа на черных ногтях моих больших пальцев или что (хотя я бы скорее выбрала Призрачные Лица, слава богу) – и типа пошевелила пальцами, приветствуя себя самоё и…

Ого.

Дело было не в том, что Харрисон не выносил вида босых ног. Но в моем случае все куда хуже, верно? На моих ногах отсутствует несколько пальцев.

Его взбесили мои ампутации. Их было две. Мизинец обломился сам по себе, словно решив, что с него хватит. Мир, я выхожу из игры. Как бы то ни было, культяпки этого пальца и двух других пришлось обрабатывать в больнице, срезать омертвевшую кожу, а потом зашивать низ с верхом, и теперь то, что осталось от моих пальцев, напоминает широкую улыбку.

Потому-то я и ношу эти дурацкие гетры, которые вышли из моды в еще 1962 году, но… из двух пар моих учительских туфель только у одной закрытые носки. Когда ты хочешь, чтобы контракт с тобой продлили, хочешь сделать карьеру в этой сфере, может быть, даже посвятить этому свою жизнь, то ты… да, я собиралась сказать «пальцы, место».

Но выразить это можно, я думаю, и другими словами, получше: «прикрой свой срам». Слыша такие слова, одеваясь на работу, ты непременно проникаешься ощущением собственного величия.