Но погружной дрон, все еще не собранный, лежит на рабочем столе рядом с его домом. И коробка, в которой его привезли, тоже поблизости, словно он искал инструкции по сборке.
– Удачи тебе, – бормочу я ему, пытаясь шевелить губами на тот случай, если он раздвинет занавески и посмотрит на меня.
Фарма растянул кусок брезента на верстаке, наклонив его так, чтобы тот не стал плавательным бассейном – Фарма же не полный идиот, – но… дрон ведь это разновидность подлодки, верно? Он-то воды не боится?
Не мое это дело.
Я почти прошла мимо его дома, когда он неторопливо вышел из дверей в своем халате, с бутылкой пива в левой руке, завтраком победителя, каковым он, видимо, считает себя.
– Твои волосы! – орет он мне, поднося что-то ко рту, чтобы с хрустом вонзить в него зубы.
Я прикасаюсь к своим волосам, не знаю, чтобы проверить, не горят ли или что-то такое. Убедившись, что не горят, я показываю ему средние пальцы на обеих руках и отхожу в сторону, чтобы он не мог этого не заметить.
Он фыркает со смеху, надолго прикладывается к банке, чтобы запить то, что откусил, одновременно кивком как бы и мне говорит «доброе утро».
Есть в моей жизни одно огромное огорчение, и относится оно к тому эпизоду из жизни моего отца, когда он, успев обрюхатить мною мою мать и выиграть авто – главный приз в его жизни, – мчался на этой самой машине. Ну почему же он был тогда в машине один, не устаю я задавать себе этот вопрос. Ведь его дружок Фарма, будь он тогда вместе с ним в машине, мог бы выпасть из того пассажирского окна, что спасло бы всех девушек Пруфрока от дикого надругательства.
Когда он снова подносит ко рту правую руку для следующего укуса, я вижу, из чего состоит его завтрак – это огромная морковка.
Увидев это, я не могу сдержаться и втягиваю воздух сквозь зубы.
Не хранил ли он эту морковку у дверей несколько недель, ждал, когда тут появлюсь я, чтобы можно было меня помучить? Этим он намекает на мои волосы, о которых не раз высказывался, когда я красила их и цвет в половине случаев получался отвратительно оранжевый. Смысл? Смысл в том, что Фарма был частью моей жизни с того времени, когда я была глупым ребенком. И он хочет убедиться, что я знаю это.
«Проехали», – твердо говорю я себе и сжимаю пальцы в кулаки у себя в карманах, только вот куртки на мне нет, а у этой дурацкой юбки
Тем не менее я сутулюсь и трогаюсь шаркающей походкой прочь. Счет один ноль в его пользу, я это знаю. От нашей встречи он получил точно то, что хотел.
Я смотрю в небо в поисках столь желанных мне красных угольков, спускающихся на крышу этого дома. Но там только клубы вихрящегося дыма, они соединяются между собой, образуя стену сумеречной серости. И ни снежинки, хотя на Хеллоуин у нас всегда идет снег. Пока идет.
А ты, Фарма, продолжай жрать свои оскорбительные морковки.
Подавись ими и сдохни, пожалуйста.
Следующий участок – место для парковки трейлеров. Я поднимаюсь на неустойчивое крыльцо, вежливо стучу, но не громко и настойчиво, как коп, вижу тонкий серый налет пепла, который лежит на всех выступах двери. Я стучу, и стук получается какой-то влажный, но не потому, что дверь влажная, а потому что в каком-то месте ее сшили?
Дверь неожиданно уходит внутрь, часть пепла слетает с нее, и мне приходится закрыть ладонью рот, чтобы не наглотаться.
– Джейд? – доносится до меня сквозь этот пеплопад чей-то мужской голос.
Когда пепел немного оседает, я вижу тощего двадцатидвухлетнего чувака в трусах и футболке без рукавов. Моя первая мысль – он ученик из какого-то моего класса, и мне неприлично смотреть на него в нижнем. Но тут я вспоминаю его по тем временам, когда знала его в течение минут этак четырех.
–
Он делает шаг вперед и крепко меня обнимает. Я похлопываю его в ответ, отдаюсь этому процессу целиком.
– Джейс Родригес, – говорит он, отступая в проем двери, являя себя во всей своей текущей непрезентабельности.
– Ты никуда не уходишь, – говорю я очевидное.
Он отходит в сторону, и я вижу очень старого человека в легком складном кресле, из его носа торчит прозрачная трубочка, уходящая в кислородный баллон. Он не совсем чтобы дед из «Техасской резни бензопилой», но вполне мог бы выступить его дублером.
– Вот как, – говорю я и не спрашиваю, почему этот дедок не на холме в доме для престарелых. В тюрьме Йэззи говорила мне о том, сколько поколений ее семьи жило в ее доме, когда она была ребенком и, может быть, плохой индианкой, а я даже не знала, что такое возможно.
Но Джейс похож на нее. Он не прикатил своего деда в двойные двери Дома немощных Плезант-Вэлли, чтобы использовать последний как хранилище, он позволяет своему деду доживать его последние годы здесь, с семьей.
– Ты знаешь о пожаре? – говорю я и отхожу в сторону, чтобы он мог увидеть небо. Будто он не чувствует запаха, будто он и так не видит.
– Мы в порядке, – говорит Джейс.
– И…
Я сглатываю слюну, дышу носом.
