– Я сама… – пытаюсь было я, но Лана действует в непререкаемом материнском режиме. Я не удивлюсь, если она облизнет ватку для вящей влажности.
– Небольшая царапинка, – говорит она, смыв корочку крови.
– Кто я? – спрашиваю я, изображая амнезию.
Лана легонько ударяет меня по плечу ваточкой, а потом засовывает ее в набедренный карман своих джинсов с высокой талией.
– Лемми показывал мне, что вы вдвоем нашли… на Третьей улице?
О чем она предпочла умолчать? «В бедном районе города»?
– Мне нужно сообщить об этом шерифу, – говорю я, подойдя к перилам. Полированная алюминиевая труба такая толстая, что я не могу обхватить ее пальцами целиком.
С высоты яхты озеро кажется гораздо меньше. Словно мне снится это. Я будто лечу во сне. В
Случаются ночи, когда я бываю совсем рядом с вами там, наверху, мистер Холмс.
А сигареты, которые мы курили?
Дуновение воздуха отзывается болью в моей царапине, но по крайней мере инфекции я теперь могу не опасаться.
– А вот и еда, – говорит Лемми.
Мы все поворачиваемся, персонал яхты несет стол и стулья: одни расставляют их, другие катят тележку, на ней тарелки, укрытые полотенцем, следом едет уличный обогреватель на колесиках.
– На такой высоте я замерзаю от холода, – вежливо объясняет Лана, предлагая мне сесть.
Тепло, это хорошо, особенно если на тебе вязаная блузка, через которую можно пускать колечки дыма.
Лемми не садится, он накидывает себе на тарелку жареные куриные крылышки и возвращается к перилам.
– Он боится, что стулья под ним сломаются, – говорит Лана, подаваясь немного ко мне, словно не хочет, чтобы Лемми слышал ее слова.
Стулья пластмассовые, но не из той пластмассы, к которой привыкла я, здесь пластмасса кажется надежней дерева.
Я вздрагиваю, когда из динамиков раздаются низкие звуки гитары, но для Ланы это повседневность.
– Ты не подключен! – кричит она Лэмми.
Он смотрит на свой телефон, трогает наушник в правом ухе, и блютус соображает, что от него требуется.
– Дети, да? – говорит Лана.
Она дает мне знак кивком головы, и я беру тарелку, кладу в нее немного пасты, добавляю два из трех оставшихся крылышек, которые собираюсь засчитать за десерт.
– Вилка? – говорю я, не зная вежливого способа спросить.
Вилка Ланы уже у нее в руке – щегольская, блестящая, тяжелая с виду, с инициалами, – но вместо того, чтобы дать мне такую же, она незаметно двигает мне по столу столовые приборы в салфетке, как в ресторане, они довольно тусклые и…
– Спасибо, – говорю я и вываливаю вилку, ложку и нож из салфетки на стол, предполагая, что мне придется поморщиться от звона, с которым они ударятся о столешницу, но…
Пластмасса? Тоже посеребренная, но определенно не металл, как у Ланы. Я взвешиваю вилку в руке, чтобы убедиться.
– М-м-м, – говорю я словно нечаянно.
– Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя… неловко, – говорит Лана, похлопав кончиками пальцев правой руки по моей руке, держащей вилку, словно убеждая меня, что все в полном порядке.
– Спасибо, – говорю я и вонзаю вилку в пасту, не понимая толком, что сейчас произошло. Но? Если бы мне дали на выбор пластмассовые и металлические столовые приборы, я бы выбрала пластмассовые. Но я не уверена, что хочу, чтобы она знала это обо мне, потому что тогда мне придется додумывать, что еще она обо мне знает. И откуда.
Лапша имеет какой-то благовонный запах, и я думаю, что никогда такой приправы не ела.
– Я рада, что вы здесь, – говорит Лана, промокая губы салфеткой, словно у нее когда-то они были измазаны жиром. – Мы быстро переберемся на другой берег, и я знаю, что у вас… неотложное дело. Но я чувствую, что вас раздирают некие неразрешенные противоречия. Между вами и консорциумом, я имею в виду.
Я сдаюсь – с необыкновенно скользкой лапшой мне не справиться, вонзаю зубы в крылышко. Мне удается прокусить кожицу с первого раза, но мяса получаю нуль.
– Можно сказать, что за этим стоит целая история, – говорю я ей, обходя приблизительно двадцать словесных мин, чтобы произнести эти слова.
– Я просто хочу, чтобы вы… знали, – говорит Лана, снова прикасаясь к наружной стороне моей ладони. – То, что было, осталось в прошлом. Мы… все мы совершали ошибки. Но именно поэтому я теперь и здесь, верно? Как говорят бойскауты: «Когда ты будешь уходить из этого мира, он твоими трудами должен стать лучше, чем был, когда ты в него пришел»? Это все, чем я хочу заниматься в течение того года, что проведу здесь.
– Года? – спрашиваю я после очередного откусывания.
Лапша так или иначе хороша для приглушения острой приправы крылышек.
Лана взмахивает рукой у себя перед лицом и морщит нос. Потом говорит:
– Лем, Лем!
Она говорит о сигарете, которую он только что закурил, – каким образом она отличает сигаретный дым от дыма пожара, мне неведомо. Но она ведь мать, правда? Лета говорит, что матери чувствуют такие дела. Она в другой стороне дома отличает игровые звуки, издаваемые Эди, от звуков боли. Отличает дыхание во сне от дыхания в притворном сне и все такое вплоть до нюансов, о которых я даже не подозревала.
