Потому что… это восьмая годовщина его смерти? Нет, кому есть дело до числа восемь? Потому что в этот год ему исполнилось бы сорок три… Сколько лет должно было стукнуть Джейсону в «Новом начале»? Шансов ноль. Потому что… ох-ох: тридцать лет с того дня, как утонула Мелани Харди? С того дня, когда мои мать и отец, а также Фарма, Клейт, Лонни и Мисти Кристи – все купались, когда она утонула?
Или, может быть, столько времени потребовалось озеру, чтобы собрать его заново?
Мне не нравятся наши шансы. Ни чуточки.
Я хватаю Баннера за его шерифский пояс, тащу его назад, отчего следующий выстрел уходит в пустоту, словно он пытается прострелить дыру в пожаре, которому до нас еще несколько сотен ярдов. Он закидывает руку назад, чтобы освободиться от меня, но упирается в мое запястье, потому что я держу его мертвой хваткой.
Наши глаза встречаются, и мои горят жарче.
– Беги, – говорю я ему.
Он оглядывается на остальных лесопилов, а те пускаются наутек, исчезают среди деревьев.
– Но… – говорит он и в этот момент неожиданно высовывает язык, и язык у него остроконечный, заостренный, язык у него…
Я перевожу взгляд на моего отца, который все еще держит в руке кирку, и знаю, что дыра в основании черепа Баннера квадратной формы, как крышка люка в затылке Баба, и, возможно, так же покрыта по краям золотым налетом.
В моем горле собирается что-то слишком громадное, чтобы его можно было выкрикнуть, и в такой близости к лицу Баннера я вижу карий зрачок в крапинках его правого глаза, раздувшийся, неровный по краям, и я хочу, чтобы этот зрачок стал колодцем воспоминания, и жизни, и жития, в которые Баннер мог бы нырнуть и где его ждут и подхватят Лета и Эди, где они посадят его себе на колени, отбросят с его лба выбившиеся пряди волос и посмеются над дурацкой шуткой, которую он попытается выдать, а потом огни стадиона тускло засветятся над ними, и начнутся какие-то дурацкие футбольные выкрутасы, такие идеальные на фоне всего, и… и…
Мой отец ударяет Баннера в спину подошвой своего ботинка, отталкивает его и снова поднимает свою кирку, у него на лице плутовская ухмылка, и я могу думать только о том, мистер Холмс, как вы рассказывали нам о мечтателях по эту сторону долины, мечтателях, которые снова и снова врубаются в скалы, пытаются найти в них свое будущее, как они дробят и дробят, пока не наступает темнота, и люди в Хендерсон – Голдинге видят вдали высекаемые ими искры и знают, что их близкие живы и здоровы.
Пока видны искры.
Я обеими подошвами ударяю по ногам отца, отчего падаю спиной на землю, конечно, но времени на размышления, чтобы придумать что-то получше, у меня нет, муж моей лучшей подруги только что умер у меня на глазах по моей вине, и теперь он никогда уже не будет летать с Эди на самолете, никогда больше не заглянет в «Дотс» за своей бесплатной чашечкой кофе, никогда не положит ноги на стол Харди, никогда не удивит Лету дурацкими селфи, которые он снимает, когда оказывается в каком-нибудь красивом местечке в городе и составляет для нее хронику своего дня.
Они все казались ему красивыми.
Он обрел свою жизнь, построил дом, у него есть дочь, которая знает, что он не настоящий невероятный Халк, но она все еще хихикает, и обнимает его, и все равно думает, что он совершенно невероятный.
Был. Был.
А теперь его нет.
Я вскрикиваю, когда вижу, как мой отец замахивается на меня киркой, держа ее обеими руками, я выкрикиваю ему всю мою
