В «Зомби 2» женское лицо все тянут и тянут к выломанной двери, а потому мы чувствуем текстуру щепки, которая медленно вонзается в ее правый глаз – Фульчи, переплюнувший известную французскую сцену с глазным яблоком и бритвой, я ее видела только в гифке.
Вот о чем я думаю, когда сверкающая золотая кирка моего отца тянется ко мне: мне бы самой хотелось иметь такую медлительность, но не в том, как моя голова сводит все к скорости червяка, типа, когда тебе остается всего полсекунды, она хочет спасти каждую сотую ее часть. А потом нарезает эти сотые доли еще на сотые, давая мне время представить себе постер «Кэндимена»: он силуэт, уместившийся в зрачке, каким станет Призрачное Лицо для Фонца четыре года спустя.
Но я знаю, что мне следовало бы думать о Гарри Уордене: он целиком в этом – в смерти от кирки.
Если бы я могла привести свои мысли в порядок, то даже перенесла бы себя в «Мой кровавый Валентин» и наслаждалась бы честью выйти из игры таким образом. Это делает меня частью чего-то, помещает в традицию, которая старше меня, наводит меня на мысль о ленте в моем старом видике, о том, что я могла бы смотать эту радужную ленту и закольцевать ее на головках, чтобы крики, бег никогда не кончались, а пыталась бы дождаться момента, когда смогу улыбаться, пока меня не вынесет за край экрана.
Но… почему меня заклинило на этом постере «Кэндимена»?
Я либо насупливаю брови, либо только приступаю к этому занятию, опять думаю о совершенно бесполезной вещи в идеально неподходящее время, потом прищуриваюсь, чтобы лучше видеть, чтобы лучше разглядеть металлический крюк, заменяющий руку у Кэндимена, и какая-то моя часть типа кивает: конечно. Мрачный Мельник? Убийца, которого убила я, когда он совершил не так уж много убийств, в основном только калечил и пытался не привлекать к себе внимания.
На этом месте должна была оказаться Синнамон Бейкер с сенным крюком в руке… нет, с окровавленным крюком из «Я знаю, что вы сделали прошлым летом». Ей хотелось, чтобы так оно и было: она знает все слэшеры, вся ее голова изнутри обклеена их постерами, так что, куда бы она ни повернулась, непременно видит очередного убийцу, очередную жертву.
Я хочу сказать, что я понимаю. Когда ты держишь все это в голове, именно так ты себя и ведешь, только так оно и может быть. И почему это все выбирают себе другую жизнь? Она безопаснее, веселее, и все в ней возвышенно и справедливо.
Но, в отличие от Синнамон, я никогда не заходила на эти постеры, никогда не смотрела на них сквозь очки Гарри Уордена.
Я и в самом деле хотела, чтобы в Пруфроке восторжествовало правосудие, но то была прежняя я.
Новая «я» просто хочет жить, и к чертям собачьим правосудие.
И почему я вообще думаю о ней? Ты не думаешь, говорю я себе. Ты все еще чувствуешь себя виноватой за смерть Мрачного Мельника, потому что ты должна была видеть, как Синнамон подзуживает его взять на себя вину ее сестры, ее одноклассников, всего города, включая в немалой мере и меня, которую Синнамон обвинила в смерти ее родителей.
Плохое это дело, да? И я кое в чем с ней согласна.
Я не спеша занималась своими делам, чтобы лечь спать в три утра, повторяла все более и более длинные названия джалло – единственное, что требуется фанатам деревенских фильмов ужасов, – это собаки, больные бешенством, – но не берите в голову, что говорит Шарона, что говорю сейчас я, чтобы только не забыть, это имена: Дженсен Джонс, Эбби Грэндлин, Гвен Стэплтон, Тоби Мэнкс, Марк Костинс, Филип Кейтс, Кристен Эймс и остальные… все пруфрокцы, которые четыре года назад навсегда легли на дно.
Когда мне это приедается, я мысленно возвращаюсь в лето 2015 года, когда умерла мать Кристи, Ли Скэнлон, и вы, мистер Холмс.
Мне хочется остановиться в этом месте, обнять подушку, так плотно прижаться к ней, чтобы было невозможно дышать, а если мне не удастся вдохнуть, то я не возражаю, если кислородное голодание не является средством от бессонницы, то я тогда не знаю, а существует ли такое средство вообще.
Но это я вызвала кошмар в Пруфроке, не буду это отрицать. И я хочу сказать, что теперь моя работа, как бы я ее ни ненавидела, сводится к тому, чтобы, пока я дышу, лягаюсь, дерусь и кричу, усмирять этот кошмар.
Или самой уйти на дно, если мои попытки не увенчаются удачей. Как это и происходит теперь.
Но на самом деле это не «Мой кровавый Валентин», говорю я себе. Это не Гарри Уорден, вымещающий на мне свою ярость. Это мой неудачник-отец, вернувшийся к жизни не потому, что испил зеленого сока от Герберта Уэста, не потому, что вдохнул триоксина, а потому, что обзавелся золотой киркой, лежавшей в воде со времен фронтира.
Хуже того, хотя я не оставляю попыток выкинуть это из головы, я никак не могу избавиться от мысли, что золотой клюв этой дурацкой кирки вот-вот вонзится в меня.
