— Хорошо. Мы обо всем спросим у доктора Торреса. Но все равно мне кажется, что к тебе понемногу возвращается память, пусть даже очень медленно. И, по-моему, чем беспокоиться по поводу этих воспоминаний, лучше попытайся вспомнить что-нибудь еще. — Неожиданно взгляд ее упал на обложку книги в руках Алекса — увеличенная клетка серого вещества на ярко-синем фоне. — Что это ты читаешь? Зачем тебе?
— Я подумал, что если узнаю больше о структуре мозга, то, может быть, пойму в конце концов, что происходит со мной.
— Ну и как?
— Еще не знаю. По-моему, мне нужно еще очень много прочесть.
Отложив книгу, Эллен взяла в свои руки прохладные пальцы Алекса. Алекс никак не реагировал — не попытался высвободиться, но и не ответил на ласковое пожатие Эллен.
— Милый, запомни: важно только одно — что ты поправляешься. Понимаешь? Неважно как и почему. Ты понимаешь меня?
— В том-то и дело — я вовсе не уверен, что выздоравливаю. И мне хочется знать, так ли это. И мне вообще кажется, что лучше попытаться понять, что происходит с моим собственным мозгом.
Снова легонько сжав пальцы сына, Эллен выпустила их и поднялась.
— Разумеется, ни я, ни отец не станем отговаривать тебя от чтения этой книги. Учиться — это очень полезно и здорово. Только… не засиживайся допоздна. Ладно?
Кивнув, Алекс уткнулся в книгу. Когда Эллен, наклонившись, поцеловала его, он в ответ заученно ткнулся губами в щеку матери.
Но когда Эллен вышла из комнаты, он подумал — почему мать так часто целует его, интересно, что она чувствует при этом?
Сам он ничего, совсем ничего не чувствовал…
Марш все еще сидел в своем кресле, неподвижно глядя в холодный камин, когда в комнату, неслышно ступая, вошел Алекс.
— Па?
Марш вскинул голову.
— Алекс?.. Я думал, ты уже спишь.
— Нет, я читал… и хотел поговорить с тобой. Я читаю одну книгу — о мозге. Кое-что в ней я не могу понять…
— И решил обратиться к домашнему доктору? — Марш указал сыну на диван. — Не знаю, смогу ли тебе помочь, но постараюсь. Так в чем проблема?
— Мне нужно точно знать, как сильно был поврежден мой мозг, — ответил Алекс. Затем, словно опомнившись, покачал головой: — Нет, не совсем это. Я имею в виду — насколько глубоки были эти повреждения. Сама по себе кора меня не очень волнует — с ней как раз все в порядке, я думаю.
Марш почувствовал, что его усталость как рукой сняло.
— Ты думаешь, с ней все в порядке? — повторил он. — Полистав два часа какую-то книжку, ты прямо-таки уверен, что кора…
Алекс молча кивнул, скептический тон отца ничуть его не тронул.
— Мне кажется, что повреждения проникли гораздо глубже. Но кое-что у меня вообще… не сходится.
— Что например?
— Миндалевидное тело.
Марш с неподдельным изумлением посмотрел на сына. Откуда-то из глубин студенческой памяти ему удалось извлечь значение слова — небольшой, миндалевидной формы орган в глубине мозга. Если он и знал когда-то функции этой самой миндалины, это было курсе на третьем…
— Припоминаю, — кивнул он. — Так что с ним?
— Похоже, что повреждено именно оно, но по книжке выходит, что этого не могло случиться.
Уперев локти в колени, Марш наклонился к сыну.
— Я не успеваю за тобой. Почему ты думаешь, что повреждена именно миндалина?
— Потому что если рассуждать по книжке — то, что со мной происходит, связано именно с ней. Я полностью лишен каких-либо эмоций, и… ты знаешь, что случилось с моей памятью. Но сейчас я начинаю вспоминать кое-что… только дело все в том, что вещи вспоминаются мне не такими, какие они сейчас, а какими были раньше.
Марш кивнул, хотя с трудом понимал, что Алекс имеет в виду.
— О'кей. И что это может означать, по-твоему?
— Похоже, что это… как бы сказать… воображаемые воспоминания. Я помню вещи, которые помнить просто не могу.
— Это не обязательно, — заметил Марш. — Может быть, твои воспоминания просто несколько… искажаются.
— Об этом я тоже думал, — кивнул Алекс. — Но мне так не кажется. Я вспоминаю события, которые случились задолго до моего рождения. Значит, я их просто придумал.
— А какое отношение все это имеет к миндалине?
— В книжке, которую я читаю, сказано, что миндалина как раз и отвечает за упорядоченную работу памяти — за образы и все такое. Вот и получается, что раз работа ее нарушена, она как бы выдает воображаемые образы за воспоминания о реальных вещах.
Марш скептически поднял брови.
— А мне кажется, ты делаешь довольно смелые и своеобразные выводы.
— И еще, — словно не слыша отца, продолжал Алекс. — В книге написано, что миндалина руководит еще и эмоциональной памятью. А ее у меня нет совсем. Никаких эмоций и никаких воспоминаний об эмоциях.
Чтобы сохранить умиротворенное выражение на лице, Маршу потребовалось немало усилий.
— Продолжай, пожалуйста.
Алекс пожал плечами.
— Да, в общем, все. Поскольку у меня нет ни эмоций, ни воспоминаний об эмоциях, а большая часть моих воспоминаний — плод воображения, я и прихожу к выводу, что миндалина была повреждена.
