Палата. Ряд коек, на которых лежат старенькие седые женщины. Несколько раз «нахожу» мать, но тут же обнаруживаю, что лицо чужое. Видя ее, совсем по-детски чувствую радость и облегчение. Мамочка моя! Как обеспокоенно предупредили медсестры, внешне она может показаться просто «еще одной старушкой». Верно: просто еще одна шелушащаяся оболочка женщины, чье естество давно иссякло. Но для меня она значит много-много больше, для меня ее «слои», сошедшие перед этой, последней, версией оболочки матери, не исчезли, а остались видны сквозь полупрозрачную нынешнюю родительницу. Вот она, в цельнокроенном платье по моде шестидесятых, катит детскую коляску по дорожке вдоль реки. Поздно ночью склоняется над моей кроваткой, пахнет джином и «Шанелью». А вот она, с завивкой из семидесятых, варит на кухне мармелад, и в воздухе витает острый аромат севильских апельсинов. Более поздние версии — в костюме, шагает с работы в частной школе. Когда она перестала любить меня?
Так хочется, чтобы она обняла меня, покачала, проговорила: «Доченька, все хорошо», как настоящая мама. Сейчас я для нее потеряна навеки, хочу больше, чем она когда-либо была способна дать мне.
Наклоняюсь к ней. Внутри бурлит смесь бешенства и жалости. Как смеет время творить такое с человеком? Старушка открывает один глаз. Несколько мгновений фокусирует взгляд. Затем невнятно бормочет половиной рта. Почему-то маме не дает покоя мысль о старых школьных рефератах, которые она припрятала где-то в Доме у реки.
— Я взяла не тот чемодан. «Ревелэйшн». Когда переезжала из Дома у реки. Я выиграла… Ах да, ты знаешь. В пятом году, надо почитать реферат. Он замечательный, читаешь — и просто не оторваться.
— Боюсь, мне сейчас его не найти. Да не нужен он тебе. Отдохни.
Беспомощно гляжу на медсестру, которая наполняет водой кружку матери.
— Если подыграете больной, это вернет ей уверенность в завтрашнем дне. Найдите то, что она просит, помогите ей почувствовать себя непринужденно, — советует сестра.
И вот я снова в дороге. Соня взрослая — ухаживает за больной мамой. Делает то, что велели сиделка и сестра. Хорошая, правильная дочь. Напоминаю себе: когда управлюсь с обязанностями, смогу вернуться к Джезу.
Тащу в свою комнату лестницу со двора, ставлю под люком на чердак.
На узенький чердак не пролезть. Удается только просунуть руку и шарить в темноте. Пальцы хватают пустоту. Паутина щекочет запястье. Удар костяшками о крышу, на руку сыпануло пылью. Наконец пальцы хватают толстую кожаную ручку. Тащу наружу чемодан, на верхней ступеньке лестницы придерживаю, чтобы не упал, и спускаю вниз.
Когда открываю, изнутри веет знакомым слабым душком пчелиного воска — так пахло в Доме у реки, когда здесь жила мама. Господи, что за ерунду она тут собрала! Театральные программки, кулинарные книги, выписки с банковского счета, открытки. Поздравительная карточка, сделанная руками Кит, тогда еще маленькой. Несколько мгновений разглядываю ее. Лежала в конверте, адресованная моей матери в Доме у реки, вместе с пластмассовым ожерельем из разноцветных, нанизанных по схеме бусинок: розовая, оранжевая, голубая, розовая, оранжевая, голубая… Детский рисунок: девочка в треугольном розовом платье и с такими же бусами на шее. Мысленно уношусь в прошлое, в Норфолк. Кит выходит из детской, держа в руке еще одно свое творение. Я хвалю дочь. Автоматически. А вот мы вернулись домой. Я сижу, карандашом подписываю ее картинки, чтобы она потом обвела своей рукой: «Милая бабушка, я скучаю. Очень тебя люблю. Кит».
С помощью малышки я пыталась завоевать любовь своей матери. До сих пор не знаю, тронули ли ее эмоции внучки. Если и тронули, то мне она этого не показывала. А открытки и письма, оказывается, хранила. Попытками девочки завязать дружбу она дорожила, а мои — отвергала. Эта новость зажгла глубоко в душе теплый огонечек — надежду, наверное.
Роюсь в чемодане, ищу реферат, который просила мать, и нахожу связку конвертов: адресованы мне, Соне, подписаны мелким аккуратным почерком… таким знакомым. Трепещу от возбуждения, почти как в те дни, когда в нише в стене на аллее находила вдруг письмо Себа.
Сердце ёкает — возбуждение переходит в осознание. Кто-то — мать? — видимо, обнаружил наш тайник и таскал из него некоторые послания, прежде чем я успевала их прочитать. Замираю. Конверты вскрывали канцелярским ножом — аккуратный разрез по верху. Я же их нетерпеливо разрывала. Письма сложены по порядку. Наверху стопки — последнее, дата — пятое февраля. Дрожащими руками раскрываю его — выскальзывает тоненький листок, пожелтевший от времени.
Читаю.
Вновь смотрю на дату, затем спешу через лестничную площадку к свободной комнате.
Достаю с полки коробку из-под обуви — ту, в которой храню вещи Себа. Нахожу письмо, которое читала в тот день, когда ходила за губной гармошкой для Джеза. Дата — первое февраля. Я всю жизнь считала это письмо Себа последним. Теперь узнаю, что было еще одно. Открываю первое письмо и читаю: «Поеду на велике на Собачий остров. Будь там. Пригони „Тамасу“!»
