— Отойди от двери! — приказала мне Лиззи, я отступила в коридор, и в этот миг что-то ударило, а потом разбилось об эту самую дверь.
— Нет тирании! — заорали с улицы. — Нет Юрию!
Снова удар. Теперь уже о ставни. Я дернулась от громкого звука и вжалась в стену.
— А если Ральф не успел уйти? — испуганно прошептала я. — Если их машина всё еще стоит за поворотом?! — меня затрясло от страха.
Элизабет бросилась ко мне и встряхнула, не так чтобы ласково, зато действенно. Ей удалось быстро привести меня в чувство.
— Не бойся! — сказала мне юная госпожа Холд. — Уверена, твой брат сможет за себя постоять, он маг, в конце концов!
Снова на улице кто-то закричал. Снова что-то разбили. Застучали палками то ли по перилам нашей лестницы, то ли по крыльцу, то ли по закрытым Элизабет ставням.
Страшно.
— А мы?
— А мы сейчас закроем все ставни и будем терпеливо ждать, — твердо ответила Лиззи. — В соседней квартире — охрана, на крыше, я уверена, уже дежурят снайперы. Если кто-то из белых попытается прорваться в наш дом, его пристрелят как взбесившегося пса.
Я взяла себя в руки. Кивнула.
— Закроешь окна в спальнях? Справишься? — ласково спросила меня Лиззи.
— Должна.
Она улыбнулась, ободряюще сжала мне руку и побежала на кухню. Я следом за ней. Это ведь и мой дом. Дом, или клетка, в которой держат любимую собачку, смотря как посмотреть.
Тут собачка, снаружи — псы. Вот так зоопарк! Невесёлая вышла шутка.
А кто же Холды?
Хозяева? Мои. Без сомнения. Хозяева жизни. Властители мира, вершители судеб. Я вспомнила как спокойно Никки рассуждал о войне. Сарказм господина Николаса и слова Лиззи.
Взбесившиеся псы, вот кто для них бунтующий народ. "Всего-лишь биомасса", — так говорил младший Холд об армии отца.
Кто знает, может быть и радикалы, ратующие за мнимую свободу, сами того не зная, тоже принадлежат им?
«Свобода. Никаких чужих лиц!» — так я, кажется, говорила.
Никто и не обещал мне свободы. Я сама её придумала.
Моя подруга вновь открылась с неожиданной стороны. Истинная Холд, кто бы сомневался. Могла ли дочь маршала быть менее дисциплинированной? Смешливая девчонка, хладнокровная и циничная аристократка. Совсем как Никки.
До чего же я наивна! Зло рассмеялась. Нет, я злилась не на неё. Я злилась на себя.
Поднялась к Лиззи. Кровь грохотала в ушах. Чтобы закрыть ставни, нужно было для начала открыть оконные створки. Благо, они открывались внутрь.
Снова вспышка мне прямо в лицо. Охрана? Люди внизу кричали, дрались. То ли белые, то ли черные. Не разобрать. Фонари были разбиты, как и окна первых этажей, где они шли.
Заорали сирены пожарных машин. В стороне, откуда шли белые, разгорался пожар. И не только пожарных. Прибыла полиция и военные, кажется.
Не стала смотреть. Слишком это страшно.
Закрыла ставни, морщась от громкого крика. Закрыла я и окно. И в своей спальне я сделала то же самое. Да, высоко. Не думаю, что сюда долетит бутылка или какая-нибудь железяка. Но уверенность Элизабет, с которой она говорила о возможных стрелках, убедила меня это сделать сильнее, чем беснующиеся радикалы внизу.
В комнате стало темно. Только сквозь прорези ставней в окна светили синие и красные огни проблесковых маячков спецмашин.
— Ты как? — Лиззи влетела в мою комнату и нашла меня глазами. Убедилась, что истерики нет, и с облегчением выдохнула.
Как заботливая нянька при болезненном ребенке. Ребенке, которого родители прячут от реального мира.
Успешно, строго говоря, прячут.
— Прекрасно, — сложила руки на груди.
В дверь застучали. Так сильно, что слышно было даже на моем этаже. Я сжалась от понимания нашей абсолютной беспомощности. Страшно. Очень страшно одним. Внизу протяжно крякнула сирена, вспыхнул свет, и я увидела как сосредоточенно нахмурилась Лиззи.
— Не бойся. Это охрана, — уверено заявила она.
— И как ты это поняла? Условленный стук? — то ли смех, то ли всхлип. Жалкий вышел звук.
— Так и есть, — серьезно подтвердила Элизабет. — Как ты себя чувствуешь?
Интересный вопрос. И главное, своевременный. Я действительно ждала очередного приступа, знакомо ныло внизу живота. Это должно было случиться, Никки предупреждал. Только он говорил о зиме. Ошибся. На пару месяцев.
— Прекрасно, — повторила я.
Я так и не смогла найти какой-либо закономерности. Вроде бы, наиболее тяжелые приступы были связаны с эмоциями.
«Вам нельзя нервничать», — в один голос говорили врачи.
А я и не нервничаю — мне не дают.
Даже о смерти брата я узнала последней!
Внутри заворочалось что-то темное. Недовольство, злость. Ненависть? Исчезли звуки, или стук действительно прекратился? В темной комнате алым пламенем светилась госпожа Элизабет Холд.
Но пламя это почему-то не казалось опасным. Слабый отблеск силы отца и брата. Я протянула руку к её огню, он радостно обвил мою ладонь. Это было даже красиво. Красное на черном.
— Ты тоже не без сюрприза, дорогая подруга? — поджала я губы.
— О чем ты? — будто бы искренне удивилась она.
Нет, всё еще стучат. И на улице что-то говорят в громкоговоритель. И воют сирены, и вспыхивает свет. Желтый, словно от фотокамер.
