Он резко дернул головой, а потом увидел меня. Босую девушку в тени высокой ели. Я рассмеялась, заметив, как исказилось ужасом его лицо и, растворяясь в темноте, утешила:
– Холд поверит.
***
Лиз очнулась, и это радовало. Младшая Холд дрожащими руками приняла из рук Ральфа стакан воды и, стуча зубами о стекло, сделала несколько больших глотков.
Ник был тут же, сидел на полу в гостиной, спиной опираясь о кресло в углу комнаты. Впрочем, был тут же, это сильно сказано. Пустой взгляд его не выражал ничего. Сестру Фостер вылечил. «Пойдем к Лиз» – было последним, что он сказал, но на вопросы её друг уже не реагировал, и Ральфа тоже не слышал. И так уже, наверное, минут двадцать.
– Я … – сглотнула Лиз. – Я видела, как отъезжает от дома машина отца. Ани с ним?
Ральф забрал стакан из её рук и, заметив, как дернулся Ник после её слов, ответил:
– Не думаю.
Бонк бросил взгляд на запястье. Стрелки часов по-прежнему показывали восемь пятьдесят две. Он огляделся: настенные часы вторили наручным. С уходом Алианы остановилось время. Ральф запретил себе паниковать, и думать о смерти сестры запретил. Застывшие часы – лишь суеверия. Она ушла в Эдинбург. Она жива. Точка.
И они с Ником её найдут. Проблема только в том, что ушел и Ник. В себя ушел. Не дозваться.
Слиплись стрелки часов, да только время утекает сквозь пальцы. И слышен с улицы звон траурных колоколов: началась церемония погребения. Черт с ним. Плевать ему на Александра.
– Ральф! – Бонк повернулся на отчаянный крик Элизабет.
Вот ведь… похоже, сумасшествие заразительно! Она звала его уже не первый раз, и он тоже не слышал.
– Да, Элизабет?
– Знаешь, почему я решила стать врачом? – вдруг спросила она.
Может быть, такой перевод темы и был странным, но не для Бонка. Ник и не такое отчебучивал…
– Почему? – Ральф не изображал интерес. Всё, что касалось Лиз было важным. Как бы не убеждал он себя в обратном.
Она сжала кулаки и кивком головы показала на брата.
– Когда Никки родился, я ревновала. Мечтала, чтобы он исчез, чтобы родители снова любили лишь меня одну, и всё стало как прежде. И моё желание сбылось: в три года его величество Александр забрал Николаса. Обычным ребенком забрал, а вернул … таким. Даже не растением, тенью. Психиатры настаивали на госпитализации, отец запретил. Никки не выносил людей, девятилетний мальчик обслуживал себя сам. Черт возьми, он себе готовил, он даже посуду за собой мыл! Ни с кем не говорил, но и никому не мешал … меня к себе он тоже не пускал. И я полгода провела у закрытой двери. С книгами по психиатрии.
Ральф не перебивал, хоть от боли её хотелось крушить. Какого черта, куда смотрели Холды, почему она себя винит?! Получив младшего сына на руки, они сосредоточились на нём и его болезни, напрочь забыв ребенка старшего?
– Я придумала себе искупление, – зло рассмеялась Элизабет.
– Все дети ревнуют родителей к братьям и сестрам, это нормально, – с нажимом возразил Ральф. – Твое искупление бессмысленно и не нужно.
Она покачала головой, замолчала. А потом набрала в рот воздуха, и, не отрывая взгляда от брата, продолжила эту странную исповедь:
– Отец не баловал нас визитами, но в один из вечеров застал меня у входа в крыло Николаса. Я сидела на полу и читала о шизофрении. Мне было четырнадцать. После этого меня отправили в колледж, учиться. Я уехала, а потом вернулась на каникулы. С Алианой, – она светло улыбнулась. – И Никки ожил.
Невыносимым стало желание дотронуться до неё, обнять и утешить. Ральф шагнул к Элизабет, но почему-то спрятал руки за спиной. С каких это пор ему стало страшно коснуться женщины?
Хрупкая. Сильная и такая красивая. Девочка с черно-белой фотографии выросла. Она, реальная, была в тысячу раз прекрасней мечты.
Лиз не заметила его робости. Наверное, к счастью. Младшая Холд была остра на язык, и наверняка с удовольствием прошлась бы по Ральфу. Нет, жаль. Жаль, что не заметила. Пусть бы дразнилась! Лучше так, чем видеть эту тоску в её взгляде.
– Ты прав, Ральф, – она рывком поднялась с дивана и встала напротив.
Миниатюрная. Ему по плечо. Он снял с неё туфли, когда укладывал на диван. И теперь не мог глаз оторвать от прозрачных черных чулок на её ногах. Впрочем, в ней всё было красиво.
– Прав? – повторил он.
– Да, – Лиз обняла себя руками. – Моё искупление бессмысленно и не нужно. Я сказала Алиане то, что не должна была говорить. Я потеряла сестру, но я прошу тебя, помоги! Верни мне хотя бы брата!
Ральф потер уставшие глаза. Если бы он мог, он повернул бы время вспять. Вправил бы Александру мозги, ну или хотя бы деду… да только не будь той истории, не было бы и самой Лиз. И Ника бы не было.
Если бы он мог… он дал бы ей весь мир, только всё что у него есть – испачканный кровью парадный китель.
Серебристая змейка обвила ладонь. Кончики пальцев заколола злость. Да, он беден. И чего теперь? Беден, но ведь жив! Пока человек жив, всё можно исправить!
Бонк шагнул к другу, и присел на корточки напротив его лица. Щелкнул костяшками пальцев и кулаком толкнул Фостера в плечо.
