Кравчинский через Любатович связывается с Петербургом, Москвой. Он предлагает свои услуги как переводчик. Но отовсюду отказ, никому не нужны переводы неизвестного автора. Только Григорий Евлампиевич Благосветлов, редактор «Дела», проявил милость. Что же ему предложить? И не очень большое, и интересное... У швейцарцев, кажется, нет ничего заслуживающего внимания. С новейшей английской литературой он недостаточно знаком... Между тем ходят слухи — в Италии появился неплохой роман Марии Торелли-Тореани, или, как она подписывается, маркизы Коломби, «Рисовые поля». Роман социальный, из быта итальянских крестьян. Их жизнь он видел и хорошо знает — своей убогостью она близка к существованию пахаря русского или малоросса...
Более двух месяцев, почти всю короткую швейцарскую зиму, Кравчинский работает над переводом. Работает, как всегда, увлеченно, однако текст перевода приходится переписывать по нескольку раз. Хорошо, что Любатович не отказывается, разбирает его каракули. Вдвоем легче, быстрее. За день успевают сделать десять — двенадцать страниц... И вообще чудесно, что она приехала. В последнее время он у нее и питается. Комната у Ольги верхняя, летняя, из всех щелей дует, пришлось их законопатить, смастерить печку-времянку, но забот не убавилось, — теперь надо покупать дрова.
...Широким взмахом Сергей раскалывает кинжалом — тем самым кинжалом! — коротенькие круглячки. Поленца разлетаются, он собирает их, несет в комнату. В комнате веет теплом, скромным уютом.
— Достаточно, Сергей, не подбрасывай больше, — говорит Ольга. — Лучше на ночь протопим.
Сергей снимает намотанное на шею длинное, неопределенного цвета кашне, тяжело опускается на сбитый им же дощатый стул, смотрит на веселое пламя, на кинжал. Вот на что ты пригодился, верный друг! Служил гарибальдийцам, беневентским товарищам, а теперь...
Поблескивает пламя на грозном лезвии, волнует мысли. Но мы еще возвысимся! Затишье, к которому вынудил нас царизм, изменчивое, неверное. После него грянет буря...
Однажды в полдень к ним постучали. Ольга открыла, и в комнату вошел невысокий, плечистый, в черном пальто и такого же цвета шляпе человек.
— Карло! — удивленно вскрикнул Сергей.
Это был Кафиеро.
— Как ты меня разыскал, Карло? Садись вот здесь. Нет, нет, лучше здесь, там сквозит. — Сергей суетился, не зная, где поудобнее усадить гостя.
— Он спрашивает, как я его нашел! Вся Женева знает. Все знают, как ты отомстил тому полициано. Молодец, Серджо! — Кафиеро крепко пожимал Сергею руку, ласково похлопывая по плечу. — Андреа Коста говорит мне: «Езжай в Женеву, там Кравчинский».
— Андреа Коста?
— Да. Помнишь, мы ему из «Санта Марии» мандат посылали? На социалистический конгресс в Генти. Помнишь?
— Как же, как же, все помню.
— Он в Берне, женился на синьоре Кулешовой, на вашей русской, — рассказывал Кафиеро.
Кулешова. Он припоминает ее, она также была среди волонтеров на Балканах... Отважная женщина! Под стать Коста. «Надо будет проведать, — думал Сергей. — Или пригласить сюда».
— Итальянцы благодарны тебе за протест, — продолжал Карло. — Ты поступил как настоящий друг.
— Ваше дело — наше дело, — ответил Кравчинский.
— Король Умберто хотя и выпустил нас, однако начал настоящее гонение на революционеров, — рассказывал Кафиеро. — Мы с Малатестой эмигрировали. Пока что сюда, осмотримся, а там видно будет.
— Как твой перевод «Капитала»? — вспомнил Сергей.
Кафиеро оживился:
— При выходе из «Санта Марии» нас обыскивали и чуть было не отобрали перевод. Но я надежно спрятал рукопись.
Они говорили долго, пока не стемнело, потом Сергей и Ольга пошли провожать Карло. Над Женевой клубились громады туч, дул холодный, порывистый ветер. Ольга прижималась к Кравчинскому, держала его под руку, вслушивалась в несмолкаемый разговор друзей.
Жизнь, казавшаяся бесперспективной, вдруг повернулась новой своей гранью. Привезли взрывчатку. С ее получением опыты приобрели конкретное содержание. Сергей увидел перед собой реальное дело, во имя которого стоило работать.
Наступившая весна еще более обострила надежды. Они вращались вокруг одного и того же: как можно быстрее возвратиться домой, на родную землю; свершить начатое и — туда, по ту сторону гор, откуда каждое утро благовестом нового дня восходит солнце.
Он торопился закончить перевод, наконец передал его целиком в Ольгины руки, а сам увлекся опытами. Отысканное место — домик Драгоманова — оказалось весьма подходящим: безлюдье, на отшибе. Сергей устроился в верхней комнате, детской, достаточно светлой и самой дальней, куда редко заходил кто-либо из посторонних. Весь день он что-то взвешивал, вычислял, отсчитывал, затем принимался начинять патроны и ядра. Все же пригодились его артиллерийская наука и математические знания! Когда-то, еще в гимназии, ему предсказывали карьеру ученого, ждали от него научных открытий, а вышло вот как. Не математик, не офицер... Солдат грядущей революции.
