— Главное наше правило — не прятаться, — говорила Мария Константиновна. — В квартире бывают все, ежемесячно приходят полотеры. Я умышленно ищу случая, чтобы почаще заманивать к себе дворника, — пусть смотрит, знает, ведь его первого спросят в случае чего.
— А недавно мы подняли визг, будто крыса забежала, — смеясь, добавила Марийка. — Дворник все обшарил, обнюхал — пусть теперь попробует что-нибудь сказать.
Кравчинский слушал, радовался хорошему настроению печатников, а в душе каким-то укором оседала мысль. А мы еще ропщем, жалуемся на трудности и сложность условий. Что же говорить им, работающим на этой добровольной каторге? Целыми неделями не выходят, не видят света. А этот Птица вообще замуровал себя в четырех стенах. Без паспорта, без вида на жительство... Какие у него добрые глаза! И сколько в них тоски! А ведь ему едва перевалило за двадцать, жизнь только начинается. Сколько же он протянет здесь, туберкулезный, истощенный, в этой едкой свинцовой пыли?..
Номер был уже сверстан, готов к печати, однако все согласились, что заметку надо поместить.
Сергей здесь же набросал текст и, пока набирали, снял какую-то информацию, освободив место для свежего материала.
...Часа через полтора Кравчинский попрощался, ушел. Его ждали дела, о нем беспокоились дома, а он, смешавшись с людским потоком, не торопясь шел по Невскому. На сердце было легко, его охватило чувство гордости. Нет, размышлял он, таких не запугать, не сбить с пути.
Это было громом среди ясного неба, внезапно обрушившейся лавиной.
Хотя после ареста Трощанского и ждали разных неожиданностей, все же известие, принесенное Дворником, потрясло.
Арестованы Малиновская, Коленкина и еще кое-кто из товарищей. Арестован и Адриан, непосредственный участник убийства Мезенцева. Малиновская и Коленкина оказали вооруженное сопротивление. Все произошло в одну ночь!
— Трудно, невозможно поверить, — повторял Сергей. — Вы убедились в этом? — спрашивал у Морозова и Любатович, пришедших вслед за Дворником.
— О ночных арестах я узнал от Анненского, — отвечал Морозов. — Их кухарка знакома со служанкой Малиновской. Утром женщины встретились в магазине...
— Как же в таком случае полиция выпустила служанку Малиновской? — прервал Кравчинский.
— Ее не тронули. Ты же знаешь, она старенькая. Перепугалась, говорят, выстрелов и залезла под стол.
— А как с Бухом? Его тоже схватили?
— Когда Анненский — он живет рядом с Ольхиным, у которого я сегодня ночевал, — пришел и рассказал об арестах, я взял извозчика и помчался к Ольге. Оттуда — к Буху. Неподалеку от дома заметил трех полицейских. У подъезда похаживал дворник. Дворник взглянул на меня, я поздоровался и посмотрел на окно — вазон стоял на условленном месте, занавески опущены. Я зашел, дернул за ручку — дверь заперта, потом позвонил. И тут же заметил, что дворник за мной наблюдает. Не дождавшись, пока мне откроют, я пошел в противоположный конец коридора, выскочил во двор, в переулок — и бежать.
— Я говорила ему — не ходи, — сказала Ольга.
— Да, но ты же не убедился, не уверен, что Василий арестован, — заметил Сергей. — Это важно.
— Убедился, — ответил Николай. — Позднее мы ходили с Ольгой вдвоем. Подошли с противоположной стороны двора. Знак безопасности на месте, но в квартире жандармы, засада. Поверх занавесок мы видели жандармскую фуражку.
Кравчинский умолк.
— Это все работа этого длинноволосого шпика, — добавил Николай. — Надо было его тогда пристукнуть.
Сергей слегка кивал головой. Круг сужается. Организации нанесен новый тяжелый удар.
Что же предпринять? Отступать, спасать уцелевших? Эмигрировать? Оставлять фронт открытым! Дело незаконченным?..
Снова пришел Михайлов.
— Арестовано большинство товарищей. Тебе, Сергей, надо немедленно скрываться.
— Почему мне? Почему не тебе, не Морозову, не Ольге?
— Именно тебе, — повторил Александр. — К сожалению, Сергей, тебе. Ты сам знаешь, почему.
— Особой опасности, то есть большей, чем была до сих пор, не вижу, — ответил Кравчинский, — а поэтому все остаются на своих постах. Организация не разгромлена, ей лишь нанесен удар. Придется каждому работать за троих.
Выход первого номера «Земли и воли» вызвал бешенство в официальных кругах. Говорили, что царь, когда ему доложили об этом, побагровел, затрясся от злости, вызвал Дрентельна и Зурова и хорошенько намылил им шеи. Оба будто бы дали обещание, даже поклялись, что не успокоятся, пока не найдут типографию.
Значит, Бух держится, радовался Кравчинский, полиции не удалось вырвать у него адреса типографии. Надо бы узнать, арестовали его как знакомого Малиновской или как связного типографии. А в общем, главное, что Василий держится, — иначе уже нагрянули и разгромили бы печатню.
А друзья решительно настаивают на эмиграции. Временной, конечно.
Шли туманным Петербургом, дул ветер, в лицо била неприятная, холодная морось, под ногами глухо чавкала грязь. Морозов — впереди, он — в нескольких десятках шагов позади. Так безопаснее: схватят одного — другой будет иметь возможность бежать. К тому же, меняясь местами, можно убедиться, преследуют ли товарища.
