На перекрестке Невского и Садовой улицы, где постоянно дежурили тайные агенты, Сергей вдруг заметил, как на Николая, сосредоточившегося во время перехода лужи, мчится лошадь. Еще мгновенье — и, казалось, впряженный в бричку жеребец налетит, собьет Морозова, втопчет в грязь. Кравчинский в страхе прикрыл глаза, успев, однако, заметить, как Николай в последний момент сделал огромный прыжок вперед.
Послышался визг, крики в толпе, публика бросилась в стороны, испуганная лошадь, шарахнувшись от Морозова, влетела на тротуар и кого-то сбила.
Кравчинский подбежал к Николаю.
— Тебя ушибло?
— Нет, нет... Все благополучно, — успокоил его Николай. — Чуть, кажется, оглоблей задело.
— Могло быть и хуже, — послышалось рядом. — Вам повезло, молодой человек. — Возле них стоял высокий полнолицый господин. — Разъездились, баре проклятые!
Сергей уже готов был поддержать незнакомца, но Николай шепнул ему:
— Шпик! Тот самый.
Они ускорили шаг, вышли на Михайловскую площадь.
Морозов оглянулся.
— Идет, — сказал с тревогой. — Надо бежать, Сергей.
— Далеко?
— Шагах в ста.
— На конку, — решительно сказал Кравчинский. — За угол, к остановке.
Свернули за угол, побежали. Вдруг Сергей поскользнулся, и в этот момент кинжал, с которым он не расставался в последние дни, выпал из-за пояса и со звоном ударился о камни. Сергей нагнулся за ним, водворил на место. А конка ушла.
— В Саперный переулок, — сказал Сергей, — оттуда дворами проберемся к городскому рынку.
Они юркнули в ближайший подъезд, вскоре очутились на другой улице, взяли пролетку и поехали к Клеменцу, на заседание редакционной группы, где должны были обсуждать план второго номера «Земли и воли».
Выслушав друзей, Клеменц сказал:
— Сергей, дела плохи. Охотятся за тобой и за типографией. Ты для них как нож в сердце. Лучше всего тебе скрыться, исчезнуть на месяц-два.
— Да ведь только дело наладили — и снова бежать?
— Того, что ты сделал, достаточно. Временно надо отступить.
— А газета, журнал?
— Можно писать ведь и оттуда.
— Нет и нет. Я уже вдоволь хлебнул эмиграции, — не сдавался Сергей. — Вношу предложение приступить к обсуждению следующего номера.
— Если тебя схватят, — убеждал Клеменц, — значение твоей акции будет равняться нулю. Это ты можешь понять?
— Уверен, что никто, даже полковник Макаров, меня не узнает. А в случае ареста никаких доказательств у них нет.
— А тебе известно, — Дмитрий ставил последний козырь, — известно, что при аресте у Трощанского нашли счет за содержание в тетерсале Варвара? Полиция не пропустила этого фактора — поехали и убедились, что это и есть та самая лошадь, на которой бежал убийца Мезенцева.
— Это еще не доказательство, — сказал после паузы Кравчинский. Однако нахмурился.
— До сих пор, Сергей, тебе везло, — настаивал Клеменц, — но не думай, что так будет всегда.
— Я ему уже говорил, — заметил Морозов. — Эмиграция сейчас была бы самым лучшим выходом. Ведь и там ты найдешь себе дело.
— Я хочу оставаться и работать здесь, — четко произнес Кравчинский. — Здесь.
— То есть до ареста?
Установилось гнетущее молчание.
— Вижу, тебя убедить невозможно, — сказал наконец Дмитрий. — Сделаем по-другому: пусть решат товарищи. Дисциплина одинакова для всех. Как решит большинство, так и будет.
Кравчинский промолчал.
На собрании, когда все пришли к единодушному мнению, Сергей глухо сказал:
— Ладно, поеду. Но имейте в виду: долго вы меня там не продержите.
...Была поздняя осень. Стоял удивительно ясный ноябрьский день. Высоко в небе проплывали рваные облака. На безлистных деревьях в предчувствии первого снега с криком возились галки. Дробно стучали по морозной дороге колеса.
Кравчинского никто не провожал. Небольшой саквояж стоял у него в ногах, на Сергее было легкое осеннее пальто, шляпа... А за поясом, сбоку, покоился готовый в любую минуту к бою кинжал — подарок итальянских товарищей... На сердце было тоскливо. Расставание с отечеством всегда грустно.
...Снова Женева, Террасьерка, мадам Грессо.
Кравчинского встретили радостно, даже торжественно. Прибыл он утром, а к вечеру все собрались в эмигрантском кафе, пили кислое, отдававшее прохладой погребка вино и слушали рассказ. Сергей, как всегда, был краток.
— Должен вам сказать, друзья, — начал он, — что приехал я на очень короткое время. События, происходящие на родине, не позволяют мне задерживаться.
Он рассказывал о газете, которую им удалось выпустить, о типографии и ее работниках, о ситуации, сложившейся в революционных кружках. Судя по его словам, необходимо немедленно возвращаться, быть там, где пахнет порохом, где в огненном накале подпольной борьбы выковывается победа.
Его забрасывали вопросами, большинство которых, естественно, относилось к покушению на Мезенцева. Сергей отвечал сдержанно, скупо, не вдавался в подробности.
