По поводу первого ареста Я. Г. Гродзенского в воспоминаниях Шаламова находим комментарий: «Архивы комсомольских собраний дали тот материал, который привел с 1935 года к первому, но далеко не последнему аресту Гродзенского. Его лагерь и ссылка начались с “кировского” дела, зачисления его навсегда в троцкисты. Гродзенский перенес неоднократный срок заключения и ссылки, как все КРТД, до реабилитации в Хрущевское время».
Писатель считал Якова Гродзенского с юности и до конца дней своим близким другом, называл его «праведником особого рода»[24]. В наброске воспоминаний о моем отце он пишет: «У Гродзенского было редкое, редчайшее качество – полное преклонение перед чужим талантом. Желание этот талант выдвинуть, поддержать, верить в него, отметить его – хоть с согласия автора, хоть в одиночку», а в другом месте воспоминаний добавляет: «По своим душевным качествам превосходил если не всех, то очень и очень многих. Яков начисто вытравил из себя все, что может быть показным. Это я все думаю о нем сейчас, после его смерти. В Москве не было для меня ближе человека, чем Гродзенский». И ниже добавляет: «Бескорыстие? Да. Самоотречение? Да. А самое главное – в Яшке совсем не было хитрости. Той самой хитрожопости, которой пропитано прогрессивное человечество Москвы. По своим моральным качествам Гродзенский не идет ни в какое сравнение с литературным обществом московских “кружков”»[25].
По мнению Шаламова, в «Яшке» не было «этой проклятой хитрожопости», умения устраиваться за счет других и обделывать делишки, декорируя шкурничество лексикой двуличного «прогрессивного человечества».
В письме моему отцу 12 января 1965 года он писал: «За всю свою жизнь я усвоил урок, сделал твердый вывод, что главное в человеке, редчайшее и наиболее важное – это его нравственные качества… Падение общественной нравственности во многом объясняет трагические события недавнего прошлого. Я думаю, что ты своей жизнью приобрел главное человеческое право – право судьи. Что касается меня, то я просто стараюсь выполнить свой долг». Зная суровость Шаламова, его требовательность, такое признание дорогого стоит.
Яков Гродзенский первый раз был арестован в апреле 1935 года по адресу: Москва, Токмаков пер., дом 4, квартира 7. Ордер был выписан 13 марта, постановление об избрании меры пресечения и предъявления обвинения вручено обвиняемому 9 апреля.
Листаю следственное дело П-28394 в двух томах по обвинению Данимана Давида Львовича и Гродзенского Якова Давидовича, начатое 13 марта 1935 года, и приходят на ум строки поэта Николая Тихонова, скомпрометировавшего себя рядом недостойных поступков, но безусловно талантливого:
В постановлении на обыск и арест – стандартный набор слов: «гр. Гродзенский Яков Давидович достаточно изобличается в том, что, будучи к.[онтр-] р.[еволюционно] троцкистки настроенным связался с группой неразоружившихся троцкистов, с коими обсуждая генеральную линию и мероприятия партии, подвергали ее резкой к.[онтр-] р.[еволюционной] критике, намечали методы антипартийной борьбы за изменения политики партии и партруководства».
На первой же странице дела читаем: «Даниман и Гродзенский в бытность свою студентами МГУ принимали активное участие в работе к/р троцкистской группировки этого университета. В настоящее время Даниман и Гродзенский, продолжая полностью оставаться на идейных позициях к/р троцкизма и поддерживая между собой связь и часто встречаясь на квартире друг у друга, ведут беседы на политические темы, подвергая резкой к/р критике политику партии и ее центральное партийное руководство».
…Гродзенский, касаясь приговора над участниками Московского центра Зиновьевым и Каменевым и др., заявляет: «Сейчас царит ужасный террор по отношению к бывшим троцкистам. Неужели можно поверить, что Зиновьев и Каменев могли быть связанными с Николаевым[26], хотя бы косвенно. Нет, этого не может быть, в это верить нельзя».
В следственном деле в качестве руководителя троцкистской группы Московского университета называется Мильман. Отец ни разу не упоминал этого имени. Но в его «Дневниках», обнаруженных много позже, он вспоминает: «Высокий и стильный Мильман, звонким голосом, тормошившим даже задние ряды балкона, легко и свободно обращался с Марксом, будто со старым другом, с которым еще вчера вел беседу. Маркс нигде и никогда не писал и не говорил о победе социализма в одной стране. Победа возможна только в планетарном масштабе».