На мгновение он почувствовал проблеск надежды. Это правда. Ее родители будут в ужасе – дочь выходит замуж за еврея. Боже милостивый! Дайте ей день-другой, и она может передумать или все изменить. Однако, спустившись по лестнице в зал заседаний и сев за стол, он вспомнил о ее легкомыслии, странном безразличии и к тому, что может произойти с ней, и к тому, что о ней подумают, и в глубине души понял, что надежды нет. И потянулся к листу бумаги.
Но Бог, или судьба, или история, как кому нравится называть, не помогли ему. Совсем наоборот.
Еще накануне вечером в ответ на потопление «Лузитании», применение отравляющих газов во Франции, налет цеппелинов и официальное сообщение о зверствах в Бельгии в первые недели войны по всей стране поднялась волна антигерманских волнений. Только в Лондоне, Камдене и Кентиш-Тауне разгромили полторы сотни лавок, принадлежавших натурализованным немцам и австрийцам: товары разграблены, жилые комнаты изуродованы, лестницы изрублены в щепки, стены и потолки ободраны. Толпа вытаскивала пианино, буфеты, шкафы, столы и кресла из домов соседей, которых знала много лет. То же самое происходило и в Ист-Энде. В Ливерпуле разорили двести лавок. А в Саут-Энде, чтобы восстановить порядок, пришлось вызывать войска.
Эти сообщения нарушили страдания премьер-министра и заставили его сосредоточиться на других вещах.
Он собрал кабинет министров и призвал министра внутренних дел принять меры для защиты невинных, предложил активнее задействовать полицию и войска, но Маккенна заявил, что проще было бы интернировать всех подданных враждебной державы, все еще остающихся на свободе, – около двадцати четырех тысяч мужчин и шестнадцати тысяч женщин.
Либеральные викторианские инстинкты премьер-министра содрогнулись от ужаса.
– Но мы, безусловно, должны отделить тех, кто действительно представляет потенциальную опасность, от законопослушных обывателей, проживших здесь бóльшую часть жизни.
– Это невозможно. У нас нет ни времени, ни ресурсов.
Защитники гражданских свобод заспорили со сторонниками жесткой линии. Китченера беспокоили ответные меры Германии. Ллойд Джордж хотел создать особый трибунал для рассмотрения каждого дела. В конце концов премьер-министр составил краткое правительственное заявление для выступления в палате общин во второй половине дня, где выражал обеспокоенность беспорядками, понимание причин их возникновения и обещал в ближайшее время восстановить порядок. По-видимому, заявление удовлетворило обе стороны.
На один благословенный час он сумел забыть о Венеции, но, как только заседание закончилось, боль нахлынула снова. Каким-то образом ему удалось выдержать официальный ланч с князем Павлом Сербским, пусть и не съев ни кусочка, а затем и выступление в палате общин, где он отвечал на вопросы под враждебные насмешки тори по поводу частых поездок Уинстона во Францию, а под конец зачитал свое заявление об интернировании.
– Никого не должно удивлять, что рост нарушений цивилизованных правил войны и законов гуманности, достигший кульминации при потоплении «Лузитании», вызовет чувство праведного гнева среди всех слоев населения страны…
Овации.
Потом он удалился к себе и сидел, уставившись в пустоту. Обычно в это время он писал Венеции, но теперь излил душу Сильвии:
Он надеялся на еще одно письмо от Венеции, но его все не было. Пришло только письмо от Монтегю:
Он изыскал в себе любезности на короткий, в одну фразу, ответ:
