Телеграмма была на английском (
– Это и в самом деле звучит зловеще, – согласился он.
– Странный человек этот кайзер. Мой отец терпеть его не мог. Разумеется, это личное сообщение, но я решил, что вам следует его прочитать. Если желаете, чтобы я ответил, то, может быть, вы подготовите для меня черновик?
– С великим удовольствием, сэр. Но, с вашего позволения, я должен поставить в известность министра иностранных дел.
Премьер-министр украдкой посмотрел на часы. Уже почти четыре. Через час ему нужно выступить в парламенте с докладом о текущем положении. Он попросил извинить его, с поклоном вышел из гостиной, быстро прошел по красной ковровой дорожке, спустился по парадной лестнице мимо портретов маслом, изображающих ганноверских Георгов, напыщенных мужчин в париках, немцев, разумеется, и сел в машину. Пять минут спустя он уже входил в Вестминстерский дворец.
Не успел премьер-министр расположиться в кабинете при палате общин, как появился Уильям Тиррелл, личный секретарь Грея, с заявлением канцлера Германии, пятнадцатью минутами ранее доставленным в министерство бароном Шубертом из германского посольства. Утирая пот, барон настаивал на том, чтобы остаться и зачитать сообщение вслух: «Россия мобилизовала армию и флот, поэтому Германия объявляет военное положение, и, если русская мобилизация не прекратится в ближайшие двенадцать часов, Германия начнет ответную мобилизацию».
Премьер-министр выдержал удар без эмоций.
– Вот, значит, и все.
– Похоже на то.
В пять часов он вошел в палату общин и встал перед курьерским ящиком[19]. Гул голосов затих.
– Мы только что услышали не из Петербурга, а из Германии, что Россия объявила общую мобилизацию армии и флота. – Волна голосов поднялась, затем опала, когда он поднял руку, чтобы успокоить ее. – В сложившейся ситуации я бы предпочел не отвечать ни на какие вопросы до следующего понедельника.
Он прошел за кресло спикера, слыша поднявшийся за спиной ропот. В понедельник? Но ведь в понедельник августовские банковские каникулы![20]
В половине шестого он набросал записку Венеции.
Он опустил письмо в почтовый ящик по дороге к дому десять, где его поджидали Ллойд Джордж, Монтегю и весь совет директоров Английского банка. Прежде смотревшие на политиков с олимпийским презрением, они теперь имели бледный вид и были похожи на потерявшихся, испуганных школьников. Доверие клиентов к Сити испарилось. Перед банками образовались длинные очереди. В первый раз со времен Наполеоновских войн им пришлось остановить обмен золота на бумажные деньги. Они уже удвоили процентную ставку с четырех до восьми. И предлагали завтра поднять снова. Теперь уже до десяти. Вся финансовая система оказалась на грани краха.
Премьер-министр, бывший канцлер Казначейства, старался излучать спокойствие, которого вовсе не испытывал.
– Все встанет на свои места, как только ситуация прояснится. Экономика была устойчивой на прошлой неделе и будет такой же на следующей. Вы приняли правильные меры, джентльмены. Мы должны пережить эту бурю.
Когда они ушли, он поднялся с Монтегю наверх, рухнул в первое попавшееся кресло и попросил налить им обоим бренди. «Какая уж тут экономика, если не с кем будет торговать?» – подумал он.
В тот вечер официального обеда не было. Марго просто устроила в столовой фуршет. Гости появлялись, обслуживали себя сами и рассаживались небольшими группами, тихо переговариваясь между собой. Пришли Уинстон и Грей. Бонги и Драммонд принесли свежие телеграммы. Потом премьер-министр не мог припомнить всех, кто присутствовал. Он выпил еще несколько бокалов бренди и обрадовался компании Монтегю. Какой преданный друг! И Венеции он нравится. Нужно будет в ближайшем будущем ввести его в кабинет министров на какую-нибудь младшую должность.
– Я рассчитываю завтра навестить Венецию, – сказал премьер-министр.
– Не знал, что она в Лондоне.
