Пришел официант и забрал ненужное. Стало так тихо, что слышался только шум дождя. Где-то внизу просигналил автомобиль.
– «А за спиною Время мчится в своей крылатой колеснице», – процитировал я.
– Я знаю эти стихи, – сказала Кэтрин. – Это Марвелл. Только они о девушке, которая отказывала мужчине в близости.
Ко мне пришла холодная ясность, и я захотел конкретики.
– Где ты собираешься рожать?
– Не знаю. В самом лучшем месте, какое только смогу найти.
– И как ты это устроишь?
– Наилучшим образом. Не переживай, милый. Мы можем нарожать кучу детишек, пока идет война.
– Мне скоро надо будет идти.
– Я знаю. Ты можешь идти хоть сейчас.
– Нет.
– Тогда, милый, не переживай. До сих пор ты был такой спокойный и вдруг начал переживать.
– Больше не буду. Ты часто будешь мне писать?
– Каждый день. Они читают письма?
– Они не настолько хорошо знают английский, чтобы задержать письмо.
– Я буду писать очень витиевато, – сказала Кэтрин.
– Но не слишком.
– Я буду писать немного витиевато.
– Боюсь, что нам пора идти.
– Хорошо, милый.
– Не хочется покидать наш чудесный дом.
– Мне тоже.
– Но надо идти.
– Хорошо. Мы ни в одном доме надолго не задерживаемся.
– Еще задержимся.
– Тебя будет ждать прекрасный дом, когда ты вернешься.
– Может, я скоро вернусь.
– Пусть тебя слегка ранят в ногу.
– Или в мочку уха.
– Нет, уши пусть не трогают.
– А ноги можно?
– Ноги уже и так пострадали.
– Милая, нам пора. Правда.
– Хорошо. Ты первый.
Мы не стали вызывать лифт, а пошли вниз пешком. Ковер на лестнице был потертый. За ужин я заплатил официанту, еще когда его принесли, сейчас же он сидел на стуле у выхода. Он вскочил и поклонился, и я прошел за ним в швейцарскую, где оплатил счет за номер. Менеджер, считая меня своим другом, от аванса отказался, однако перед уходом не забыл посадить официанта у входной двери, чтобы я не улизнул, не заплатив. Такое, видимо, случается даже с друзьями. Много нас, друзей, во время войны.
Я попросил официанта достать нам экипаж, и он ушел со свертком Кэтрин, раскрыв зонт. Мы видели, как он под дождем пересек улицу. Мы стояли и смотрели в окно.
– Как ты себя чувствуешь, Кэт?
– Я засыпаю.
– А я голодный.
– У тебя какая-то еда осталась?
– Да. В вещевом мешке.
Подъехал экипаж. Лошадь понуро стояла под дождем. Официант соскочил на землю, открыл зонт и направился к дверям, где мы его уже ждали. Под его зонтом мы прошли по мокрой дорожке к экипажу у обочины. В сточной канаве бежала вода.
– Ваш сверток на сиденье, – сказал официант. Он стоял с раскрытым зонтом, пока мы не сели. Я дал ему на чай.
– Большое спасибо. Приятного путешествия, – пожелал он.
Кучер подхватил вожжи, и лошадь затрусила. Официант развернулся под зонтом и потопал в гостиницу. Мы проехали немного, свернули налево, потом направо и оказались перед вокзалом. Под фонарем, укрывшись от дождя, стояли два карабинера в поблескивающих шляпах. В лучах станционных огней струйки воды казались чистыми и прозрачными. Из-под арки, втянув голову под дождем, вышел носильщик.
– Спасибо, – сказал я. – Мне помощь не нужна.
Он снова ушел под арку. Я повернулся к Кэтрин. Из-за поднятого верха ее лицо было в тени.
– Нам надо прощаться.
– Я не могу войти с тобой?
– Нет. Счастливо, Кэт.
– Ты ему скажешь «в госпиталь»?
– Да.
Я назвал кучеру адрес. Он кивнул.
– Пока, – сказал я. – Береги себя и маленькую Кэтрин.
– Счастливо, милый.
– Счастливо.
Я соскочил под дождь, экипаж тронулся. Кэтрин высунулась, и фонарь высветил ее лицо. Она улыбнулась и помахала мне рукой. Экипаж удалялся, а она показывала мне на арку. Я посмотрел, там стояли все те же два карабинера. И только тут до меня дошло: она просила меня укрыться от дождя. Я зашел под арку и оттуда смотрел, как экипаж сворачивает за угол. Пройдя через вокзал, я вышел на платформу.
Здесь меня встретил наш привратник и проводил в вагон, где было полно народу, мы прошли по коридору, а за дверью, в уголке заполненного купе, меня поджидал знакомый пулеметчик. Мой рюкзак и вещевые мешки лежали в сетке для багажа у него над головой. Многие пассажиры стояли в коридоре, и, когда мы вошли в купе, все подозрительно на нас посмотрели. Мест в поезде не хватало, и люди были настроены враждебно. Пулеметчик освободил мое место. Кто-то хлопнул меня по плечу. Я обернулся. Это был высокий сухопарый капитан артиллерии с красным шрамом вдоль подбородка. Он все видел из коридора через стеклянную дверь и вошел следом.
– В чем дело? – спросил я, встретившись с ним взглядом.
Выше меня ростом, под козырьком фуражки тонкое лицо, на котором розовеет свежий шрам. Все, кто был в купе, молча на меня смотрели.
– Вы не имеете права, – сказал он. – Нельзя, чтобы солдат держал вам место.
– Так уж случилось.
Он сглотнул, и я увидел движение его кадыка вверх-вниз. Пулеметчик стоял, закрывая собой свободное место. Через стеклянную дверь внутрь заглядывали другие пассажиры. Купе хранило молчание.
– Вы не имеете права так поступать. Я находился здесь за два часа до вашего прихода.
– Чего вы хотите?
– Это место.
– Я тоже.
