– Еще хуже, чем кажется. Приведите себя в порядок и разыщите своего дружка Ринальди.
Я понес свой багаж наверх. Ринальди в комнате не было, только его вещи. Я сел на кровать, скатал обмотки и стянул ботинок с правой ноги. Потом улегся навзничь. Я устал, ныла больная нога. Как-то глупо было лежать в одном ботинке, поэтому я сел, расшнуровал второй и скинул его на пол, после чего снова улегся на одеяло. В комнате было душно, но я слишком устал, чтобы встать и открыть окно. Мои вещи лежали в одном углу. Стало темнеть. Я лежал, думал о Кэтрин и ждал Ринальди. Надо бы попытаться не думать о ней, только ночью, перед сном. Но от усталости и безделья я лежал и думал о Кэтрин. До прихода Ринальди. Он нисколько не изменился, разве что немного похудел.
– О малыш, – сказал он. Я сел на кровати. Он подошел, сел рядом и обнял меня за плечи. – Мой верный малыш. – Он похлопал меня по спине, а я держал его за плечи. – Ну-ка, малыш, покажи свое колено.
– Мне придется снять штаны.
– Снимай штаны, малыш. Здесь все свои. Я должен посмотреть, что с тобой сделали.
Я встал, спустил брюки и снял повязку. Сев на пол, Ринальди стал осторожно сгибать и разгибать мое колено. Он провел пальцем вдоль рубца, потом положил большие пальцы на коленную чашечку, а остальными нежно потеребил колено.
– Это все, на что способен твой сустав?
– Да.
– Это преступление – выписывать тебя в таком состоянии. Они должны были вернуть полную подвижность.
– Сейчас уже гораздо лучше. Раньше была просто доска.
Ринальди еще согнул колено. Я смотрел на его руки. Это были руки хорошего хирурга. Я перевел взгляд на макушку, набриолиненные волосы были разделены аккуратным пробором. Тут он перестарался, и я ойкнул.
– Тебе надо продолжить курс лечебной терапии, – сказал Ринальди.
– Уже лучше, чем было.
– Вижу, малыш. Про это я понимаю больше тебя. – Он поднялся и снова сел на кровать. – Колено прооперировали хорошо. – Эта тема была закрыта. – Расскажи про все остальное.
– Да нечего рассказывать. Вел тихий образ жизни.
– Ты прямо как женатый мужчина. Что это с тобой?
– Ничего, – ответил я. – А с тобой?
– Эта война меня доконает, – сказал Ринальди. – Я в глубокой депрессии. – Он сцепил руки на колене.
– Вот как.
– А что? Я уже не имею права на человеческие чувства?
– Да ты же отлично проводил время. Рассказывай.
– Все лето и осень я оперировал. Я только и делаю, что вкалываю. За всех. Все трудные случаи мои. Малыш, из меня получается отличный хирург.
– Так-то оно лучше.
– Я ни о чем не думаю. Клянусь, вообще не думаю. Только оперирую.
– И правильно.
– Но все это, малыш, в прошлом. Я больше не оперирую и чувствую себя паршиво. Это все война, малыш. Поверь, я знаю, что говорю. Подними мне настроение. Пластинки привез?
– Привез.
Завернутые в бумагу, они лежали в моем рюкзаке в картонной коробке. Я так устал, что их не вытащил.
– Но у тебя-то, малыш, настроение хорошее?
– У меня паршивое.
– Это все война, – повторил Ринальди. – Ладно. Мы с тобой напьемся, и нам станет весело. А потом пустимся во все тяжкие, и станет совсем хорошо.
– У меня была желтуха, – сказал я. – Мне нельзя пить.
– В каком виде, малыш, ты ко мне вернулся? Такой серьезный, да еще с больной печенкой. Говорю тебе, это все паршивая война. На кой она нам сдалась?
– Мы выпьем. Напиваться я не буду, но мы выпьем.
Ринальди принес со столика для умывальных принадлежностей два стакана и бутылку коньяка.
– Австрийский, – сказал он. – Семь звезд. Это все, что они сумели захватить на Сан-Габриеле.
– Ты там был?
– Нет. Нигде я не был. Все время здесь оперировал. Это, малыш, твой стакан для полоскания зубов. Я его хранил как напоминание о тебе.
– Как напоминание о том, чтобы почистить зубы.
– Нет. Для этого у меня есть свой стакан. Я его хранил как напоминание о том, как ты старался по утрам отчистить со своих зубов виллу «Росса», как ты чертыхался и глотал аспирин и честил проституток. Каждый раз, когда я вижу этот стакан, я думаю о том, как ты старался очистить свою совесть с помощью зубной щетки. – Он подошел к кровати. – Поцелуй меня разок и скажи, что не стал серьезным.
– Не буду я тебя целовать. Ты обезьяна.
– Ну да, а ты у нас добропорядочный англосакс. Как же, как же. Ты у нас кающийся грешник. Подождем, когда англосакс начнет отчищать распутство с помощью зубной щетки.
– Лучше налей мне коньяку.
Мы чокнулись и выпили. Ринальди рассмеялся.
– Я тебя напою, вытащу твою больную печень, вставлю здоровую итальянскую, и ты снова станешь настоящим мужчиной.
Я подставил ему пустой стакан. Тем временем стемнело. Я встал с наполненным стаканом и открыл окно. Дождь прошел. Похолодало, на деревья опустился туман.
– Не выливай коньяк в окно, – сказал Ринальди. – Если не можешь больше пить, отдай мне.
– Пошел ты знаешь куда. – Я был рад снова его видеть. Два года он надо мной подтрунивал, и мне это нравилось. Мы отлично понимали друг друга.
– Ты женился? – спросил он, сидя на кровати. Я стоял у окна, прислонясь к стене.
– Еще нет.
– Ты влюблен?
– Да.
– В эту англичанку?
– Да.
– Бедный малыш. Она тебя обихаживает?
– Конечно.
– Чисто конкретно?
– Заткнись.
