– Сейчас. Я человек исключительно деликатный, вот увидишь. А она…
– Ринин, – остановил я его. – Прошу тебя, заткнись. Если хочешь быть моим другом.
– Я не хочу быть твоим другом, малыш. Я давно твой друг.
– Тогда заткнись.
– Как скажешь.
Я подошел и сел рядом. Он смотрел в пол, держа стакан в руках.
– Ты все понял, Ринин?
– О, да. Всю жизнь я сталкиваюсь со святыми понятиями. Правда, не в твоем случае. Но, видимо, к тебе это тоже относится. – Он продолжал смотреть в пол.
– А у тебя их нет?
– Нет.
– Совсем?
– Совсем.
– Я могу говорить то да сё о твоей матери и о твоей сестре?
– И о своей тоже, – мгновенно отреагировал Ринальди. Мы оба расхохотались.
– Старый супермен, – сказал я.
– Может, я ревную.
– Так я тебе и поверил.
– Не в этом смысле. Я о другом. У тебя есть женатые друзья?
– Есть, – сказал я.
– А у меня нет. Таких, которые бы любили друг друга.
– Почему?
– Я вызываю у них подозрение.
– Не понял?
– Я змей. Змей раздора.
– Ты все перепутал. Там было яблоко раздора.
– А я говорю – змей!
Он развеселился.
– Тебе лучше не копать глубоко, – сказал я.
– Люблю тебя, малыш, за тычки, которые ты мне даешь, когда я превращаюсь в великого итальянского мыслителя. Просто я не всегда могу выразить словами, что знаю. А знаю я больше, чем ты.
– Да. Это правда.
– У тебя все будет хорошо. Несмотря на угрызения совести, все у тебя будет хорошо.
– Я так не думаю.
– О, да. Это так. Я счастлив, только когда работаю. – Он снова смотрел в пол.
– Твоя хандра пройдет.
– Нет. Мне нравятся еще две вещи, но одна плохо отражается на моей работе, а второй хватает на полчаса, если не на пятнадцать минут. А то и меньше.
– И даже гораздо меньше.
– Я, малыш, поднаторел. Можешь мне поверить. Но у меня ничего нет, кроме работы и двух вещей.
– Еще много чего получишь.
– Нет. Мы ничего не получаем. Мы рождаемся с тем, что у нас есть, и ничему не учимся. И ничего нового не получаем. Нам все уже дано на старте. Радуйся тому, что ты не латинянин.
– «Латинское» мышление! Нет такого понятия. Ты так гордишься своими недостатками.
Ринальди поднял голову и засмеялся:
– Давай, малыш, остановимся. Я устал так много думать. – Он, когда пришел, уже выглядел уставшим. – Пора бы и поесть. Я рад, что ты вернулся. Ты мой лучший друг и боевой брат.
– А когда боевые братья едят? – поинтересовался я.
– Прямо сейчас. Но сначала мы еще выпьем ради твоей печенки.
– Как учил святой Павел.
– Вот тут ты неточен. Он говорил о вине и о желудке. Употребляй немного вина ради желудка твоего[22].
– Что есть, то и наливай, – сказал я. – Не для того, так для другого.
– За твою девушку, – сказал Ринальди, поднимая стакан.
– Нет возражений.
– Я не скажу о ней ни одной гадости.
– Не перенапрягайся.
Он осушил свой стакан.
– Я безгрешен, – сказал он. – Как ты, малыш. У меня тоже будет англичанка. Между прочим, я с твоей девушкой первый познакомился, но она оказалась для меня высоковата. Высоковата для сестры.
– Ты безгрешен в своих помыслах, – сказал я.
– А что, нет? Недаром же меня называют Ринальдо Чистиссимо.
– Ринальдо Дразниссимо.
– Пойдем, малыш, поедим, пока мои помыслы безгрешны.
Я умылся, причесался, и мы пошли вниз. Ринальди был слегка пьян. В столовой еще не успели все приготовить.
– Схожу-ка я за бутылочкой, – сказал Ринальди. Он отправился наверх, а я остался за столом. Он вернулся с коньяком и налил себе и мне по полстакана.
– Перебор, – сказал я, поднеся стакан к настольной лампе.
– На пустой желудок – в самый раз. Отличная штука. Сжигает желудок дотла. Что может быть для тебя хуже?
– Убедил.
– Медленное самоубийство, – сказал Ринальди. – Желудку кранты, дрожь в руках. То, что нужно хирургу.
– Рекомендуешь?
– От всей души. Другого не употребляю. Выпей, малыш, и жди, когда тебя затошнит.
Я осушил полстакана. Из коридора донесся крик:
– Суп! Суп готов!
Вошел майор, кивнул нам и сел за стол. В этом положении он казался совсем маленьким.
– И это вся компания? – спросил он.
Дежурный по столовой поставил перед ним большую миску, и он налил себе полную тарелку супа.
– Вся, – подтвердил Ринальди. – Может, еще придет священник. Если бы он знал, что Федерико здесь, то точно бы пришел.
– А где он? – спросил я.
– В триста седьмом, – ответил майор, налегавший на суп. Он вытер губы и аккуратно промокнул загнутые седые усы. – Я думаю, придет. Я им позвонил и попросил ему передать, что вы здесь.
– Мне не хватало нашей шумной столовой, – сказал я.
– Да, теперь тихо, – согласился майор.
– Сейчас я начну шуметь, – пообещал Ринальди.
– Выпейте вина, Энрико, – сказал майор.
Он налил мне в стакан. Тут принесли спагетти, и все занялись делом. Мы уже доедали, когда появился священник. Он был все тот же: маленький, смуглый и весь такой компактный. Я встал, и мы обменялись рукопожатием. Он положил ладонь мне на плечо.
– Я как услышал, сразу пришел, – сказал он.
– Садитесь, – пригласил его майор. – Вы припозднились.
– Добрый вечер, святой отец. – Последние два слова Ринальди произнес по-английски. Он это перенял у капитана, вечно подкалывавшего священника и немного говорившего на английском.
