– Я тоже, хотя непонятно отчего.
– Что вы думаете о войне?
– Я думаю, она скоро закончится. Не знаю почему, но я так чувствую.
– Как вы это чувствуете?
– Ваш майор. Видите, какой он стал смиренный? И так сейчас со многими.
– Я и сам такой.
– Ужасное было лето, – продолжал священник. За то время, что мы не виделись, он стал увереннее в себе. – Вы даже не представляете. Впрочем, вы были на передовой и знаете, на что это похоже. За лето многие, наконец, поняли, что такое война. Офицеры, которые, как мне казалось, не способны ничего понять, теперь понимают.
– И что дальше? – Я погладил одеяло.
– Не знаю, но сомневаюсь, что это может продолжаться долго.
– И дальше что?
– Они прекратят боевые действия.
– Кто?
– Обе стороны.
– Хотелось бы надеяться, – сказал я.
– Вы в это не верите?
– Я не верю, что обе стороны одновременно сложат оружие.
– Пожалуй. Слишком завышенные ожидания. Но, видя перемену в людях, я думаю, что так не может продолжаться.
– Кто выиграл летнюю кампанию?
– Никто.
– Выиграли австрийцы, – возразил я. – Они не дали захватить Сан-Габриеле. Это их победа, и они не сложат оружие.
– Если они чувствуют то же, что и мы, может, и сложат. Они прошли через такие же испытания.
– Победитель никогда не складывает оружия.
– Вы меня обескураживаете.
– Я всего лишь говорю, что думаю.
– По-вашему, это будет продолжаться бесконечно? Нам не на что рассчитывать?
– Не знаю. Просто я думаю, что австрийцы не сложат оружие, раз они одержали победу. Только поражение делает из нас христиан.
– Австрийцы христиане, если не считать боснийцев.
– Я не о христианах буквально. Я о христианском духе.
Он молчал.
– Все мы стали смиреннее, потому что нас побили. Каким бы стал Создатель, если бы Петр его спас в Гефсиманском саду?
– Он остался бы таким же.
– Не думаю.
– Вы меня обескураживаете, – сказал он. – Я верю и молюсь о переменах. Они казались мне уже совсем близкими.
– Может, что-то и случится, – сказал я. – Но только с нами. Если бы они чувствовали то же, что и мы, было бы хорошо. Но они нас побили. Они испытывают другие чувства.
– Такое испытывали многие солдаты. И не обязательно потому, что были биты.
– Они были биты изначально. Еще когда их силой оторвали от хозяйства и направили в армию. Крестьянин обладает житейской мудростью, потому что он был бит изначально. Дайте ему власть и посмотрите, что останется от его мудрости.
Священник молчал, погруженный в свои мысли.
– Я тоже хандрю. Вот почему стараюсь не думать о таких вещах. Я о них не думаю, но стоит мне открыть рот, как в голову приходит то, о чем я даже не думал.
– Я на что-то надеялся.
– На поражение?
– Нет. На что-то более значительное.
– Нет ничего более значительного. Кроме победы. Что может оказаться еще хуже.
– Я долго рассчитывал на победу.
– Я тоже.
– А теперь и не знаю.
– Есть только два варианта.
– В победу я больше не верю.
– Я тоже. Но и в поражение я не верю. Хотя, возможно, это лучший вариант.
– А во что вы верите?
– В сон, – сказал я.
Он поднялся.
– Простите, что засиделся. Но мне так нравится с вами разговаривать.
– Это здорово, что мы снова беседуем. Про сон – это я так, без всякого намека.
Мы оба встали и в темноте пожали друг другу руки.
– Я теперь в триста седьмом, – сказал он.
– Я рано утром выезжаю на пост.
– Увидимся, когда вы вернетесь.
– Погуляем и побеседуем. – Я проводил его до двери.
– Провожать вниз меня не надо, – сказал он. – Хорошо, что вы вернулись. Хотя для вас это не так хорошо. – Он положил руку мне на плечо.
– Ничего, все нормально. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи. Чао!
– Чао! – Я смертельно хотел спать.
Я проснулся, когда вошел Ринальди, но он не заговорил, и я снова провалился в сон. Из дома я ушел еще до рассвета, когда он крепко спал.
